Отец ушёл к женщине, с которой изменял маме много лет, но новая жизнь быстро показала ему правду

— Врач сказал, ты восстановишься, если будешь бороться, — произнес Назар, когда Мирон немного успокоился. — Не сразу, не быстро, но шанс хороший. Только надо слушаться врачей, заниматься, не опускать руки.

Мирон грустно усмехнулся. Усмешка вышла кривой, слабой.

— А зачем?

— Как это зачем?

— Радости нет. Встать… куда идти? К Мире? Снова скандалы слушать? К Оксане нельзя. У вас своя жизнь. Дочки обижены. Я сам себя… из своей жизни выгнал.

— Не говори так.

— Говорю, как есть. Если уж не помер, значит, надо выкарабкиваться. Чтобы обузой не быть. Хотя… кому я теперь нужен?

Назар резко поднял голову.

— Мне нужен. Соломии нужен. Дарине нужен, даже если она сердится. Будущим внукам нужен. Пап, ты натворил много такого, что я до сих пор понять не могу. Но это не значит, что мы тебя вычеркнули.

— Оксана вычеркнула, — прошептал Мирон.

— Она имеет право. Ты сам это знаешь.

Мирон долго молчал. Потом кивнул едва заметно.

— Знаю. Потому и не злюсь. Уже не злюсь. На кого злиться? На нее? За то, что счастлива? На Степана? За то, что увидел в ней то, что я не берег? На тебя? За то, что не предал мать? Нет. Только на себя.

Назар впервые услышал от отца не оправдание, не раздражение, не попытку выкрутиться, а настоящую усталую правду. И от этого стало еще больнее.

— Папа, главное — жить. Дальше будем разбираться.

— Ты маме скажи… не виновата она. И ты не виноват. Если Мирослава будет орать — не слушайте. Это не вы. Это я сам. Всё сам.

— Скажу.

— И еще… не тащи меня к Оксане. Не надо ей. Пусть живет.

Назар удивленно посмотрел на отца. Тот, видимо, прочитал вопрос в его лице.

— Я вчера хотел… чтобы ты ее уговорил. А сегодня понял. Нельзя. Если любит Степана — пусть. Я ей достаточно… жизни отнял.

— Пап…

— Не жалей. Просто запомни. Мужчина иногда поздно понимает, что главное было не там, где жарче, а там, где тише. Где утром чай, где дети, где жена молча ставит тарелку, даже если ты пришел злой. Вот это жизнь. А я всё думал, что жизнь — это когда сердце из груди прыгает. Прыгало-прыгало… и допрыгалось.

В палату вошла медсестра с капельницей. Она бросила короткий взгляд на Назара.

— Посещение заканчиваем. Пациенту надо отдыхать.

— Еще минуту, — попросил Назар.

— Минуту.

Он наклонился к отцу.

— Я завтра приду. И послезавтра. Слышишь? Не думай, что один.

— Слышу, — прошептал Мирон. — Спасибо, сын.

Назар вышел из палаты с ощущением, будто за эти полчаса постарел на много лет. В коридоре он прислонился к стене и несколько раз глубоко вдохнул. Ему нужно было вернуться домой, рассказать матери, не испугать Олену, не дать самому себе развалиться. Но перед глазами стоял отец: слабый, с перекошенной речью, но впервые по-настоящему раскаявшийся.

А Мирон лежал под капельницей и смотрел в потолок. Веки тяжелели, мысли расплывались, но прошлое вдруг стало удивительно ясным. Будто болезнь сняла с него слой самоуверенности, и теперь он видел всё без прикрас: Оксану у плиты, маленьких дочерей возле зеркала, Назара в кабине грузовика, собственную мать с суровым лицом. Всё, что он считал обычным и неважным, оказалось самым дорогим…