Почему после тоста «обслуживающего персонала» миллионер незаметно вышел из зала
— спросил Вадим, протягивая мальчику инструкцию. Они собирали мост часами.
Елена стояла в дверях кухни, оперевшись плечом о косяк, и смотрела на них. В груди у неё разливалось странное, щемящее тепло. Контраст между ними был разительным.
На левом запястье Вадима тускло поблескивали тяжёлые брендовые часы, стоимость которых равнялась десяти годам её работы со шваброй. А рядом мелькали худенькие руки Ильи в застиранном выцветшем свитере с аккуратными заплатками на локтях. И всё же они были невероятно похожи.
В какой-то момент Илья столкнулся со сложным креплением, мелкий винтик не хотел попадать в паз. Мальчик остановился, нахмурил брови, стянув их к переносице, и задумчиво почесал бровь указательным пальцем. Вадим, который в этот момент тянулся за ключом, замер на полпути.
Его рука зависла в воздухе. Он смотрел на сына, и его серо-голубые глаза расширились. Вадим сам делал точно такой же жест каждый раз, когда читал сложные контракты или обдумывал логистические маршруты.
Это было не воспитание, это была кровь. Его плоть и кровь, сидевшая рядом с ним на потёртом ковре. Вадим медленно перевёл взгляд на Елену.
Их глаза встретились. В его взгляде было столько благодарности и столько невысказанной боли за украденные годы, что Елена поспешно отвернулась и ушла на кухню, делая вид, что ей нужно проверить чайник. Она боялась поверить в то, что этот хрупкий лёд их нового общения может выдержать вес настоящей жизни.
И лёд действительно треснул, но совсем с другой стороны. Январь обрушился на город аномальными крещенскими морозами. Столбик термометра за окном стремительно пополз вниз, преодолев отметку в минус тридцать градусов.
Город накрыл плотный белый морозный туман. Деревья покрылись тяжёлым инеем, провода гудели от напряжения. Старая пятиэтажка в рабочем районе не была рассчитана на такие испытания.
Деревянные рамы, рассохшиеся от времени, не спасали. Ветер гулял по полу ледяными сквозняками, выдувая остатки тепла из крошечных комнат. Батареи центрального отопления были едва тёплыми.
Елена боролась с холодом как могла. Она заложила щели в окнах старыми полотенцами, расстелила на полу все имеющиеся коврики. Ночью она отдала Илье оба тёплых одеяла, плотно подоткнув края, а сама легла спать на диване в зимнем пальто, накрывшись тонким пледом.
Но иммунитет мальчика, годами недополучавший витаминов и истощённый скудным питанием, дал сбой. Всё началось с обычного покашливания после школы. Елена напоила его горячим чаем с малиновым вареньем, заставила парить ноги.
На следующий день Илья пожаловался на слабость, но температуры не было. А к вечеру субботы ситуация вышла из-под контроля. Мальчик лег спать рано, отказавшись от ужина.
Около двух часов ночи Елена проснулась от странного хрипящего звука. Она сбросила с себя пальто и бросилась в комнату сына. Илья метался по кровати.
Его лицо пылало неестественным багровым румянцем, а губы, наоборот, стали пугающе синими. Он хватал ртом ледяной воздух комнаты, но каждый вдох заканчивался сухим, лающим кашлем, который сотрясал всё его худенькое тело. Елена дрожащими руками поставила градусник.
Ртутный столбик стремительно пополз вверх и остановился на отметке сорок и две десятых. «Илюша, сынок, посмотри на меня», — умоляла она, вытирая мокрым полотенцем его пылающий лоб. Мальчик открыл глаза, но взгляд его был мутным, несфокусированным.
Он тяжело со свистом выдохнул. «Мам, грудь болит, дышать тяжело». Елена кинулась в коридор, схватила старый мобильный телефон и набрала номер скорой помощи.
Её пальцы не слушались, попадая мимо кнопок. Ожидание длилось вечность. Сирена скорой помощи разрезала морозную тишину спящего двора только через сорок минут.
Врачи, двое уставших мужчин в тяжелых куртках, быстро осмотрели ребёнка, послушали лёгкие и переглянулись. «Собирайтесь быстро», — бросил старший врач, захлопывая чемоданчик. «Острая дыхательная недостаточность, подозрение на двустороннюю пневмонию».
«В таком состоянии дома оставлять нельзя». Елена судорожно натянула на сына тёплые штаны, завернула его в одеяло, схватила свои документы и выбежала за фельдшерами в морозную ночь. Детская городская больница встретила их запахом дешёвого мыла, хлорки и облупленной зелёной краской на стенах длинных коридоров.
Илью сразу забрали в реанимационное отделение. Тяжёлые белые двери с красным крестом закрылись, отрезав Елену от сына. Она осталась стоять в пустом, слабо освещённом коридоре.
На часах было пять утра. Она не знала, куда себя деть, села на жёсткую деревянную банкетку, потом встала, подошла к дверям реанимации, прислушалась. Оттуда не доносилось ни звука, только монотонный писк какой-то аппаратуры.
Она не звонила Вадиму. В её голове, затуманенной паникой и страхом, билась одна мысль. Она мать, и она должна справиться сама.
Она не может просить помощи, особенно сейчас, когда их отношения только начали налаживаться. Ей казалось, что если она позвонит ему посреди ночи с такой бедой, он сочтёт её обузой. Гордость и страх переплелись в тугой узел.
Дверь реанимации открылась только через два часа. В коридор вышел врач-реаниматолог, мужчина лет пятидесяти с глубокими тенями под глазами. Он стянул с головы медицинскую шапочку и устало потёр переносицу.
Елена бросилась к нему, не чувствуя под собой ног. «Доктор, что с ним? Как мой сын?»
Врач посмотрел на неё тяжёлым, сочувствующим взглядом. Он работал здесь достаточно долго, чтобы безошибочно определять социальный статус пациентов. Он видел её дешёвое потёртое пальто, стоптанные сапоги и понимал, что разговор будет трудным.
«Динамика отрицательная», — прямо сказал врач. «Заболевание развивается стремительно, агрессивно, правое лёгкое уже почти не участвует в дыхании. Левое сильно поражено, и у мальчика крайне истощён организм».
Елена почувствовала, как пол уходит из-под ног. Она схватилась рукой за холодную стену. «Мы перевели его на искусственную вентиляцию лёгких», — продолжил реаниматолог.
«Но наш аппарат старый, он не даёт нужной поддержки для такого тяжёлого случая. Более того, инфекция не поддаётся стандартным препаратам». «Что нужно сделать?»
