Поезд, полный детей, исчез с маршрута, а ответ на вопрос о его судьбе искали десятилетиями

Она попыталась возразить сразу. По одному из поздних свидетельств, Соколова сказала офицерам, что в эшелоне есть шестилетние дети, больные, ослабленные, те, кто даже длинной дороги не выдерживает без медицинской помощи. Она напомнила, что сопровождающие отвечают за жизнь воспитанников, а не за выполнение строительных планов.

Ответ был коротким. Ей дали понять, что приказ не обсуждается. Если она откажется выполнять распоряжение, ее саму объявят саботажницей. А дети все равно будут доставлены туда, куда решено.

После разговора Нина Андреевна вернулась в вагон другой. Внешне она держалась по-прежнему: говорила с воспитательницами спокойно, отдавала распоряжения, проверяла списки. Но внутри, как позже вспоминали выжившие, в ней словно что-то надломилось и одновременно закалилось.

Она поняла, что больше не может оставаться только исполнительницей.

Весь вечер 1 сентября Соколова наблюдала за детьми. Малыши, измученные дорогой, засыпали в душных вагонах. Подростки шептались, чувствуя тревогу взрослых. Воспитательницы старались не поддаваться панике, но каждая понимала: если маршрут изменили тайно, если пункт назначения не называют прямо, значит, впереди ничего хорошего ждать нельзя.

Нина Андреевна несколько раз заходила к машинисту Егору Журавлеву. Формально она уточняла состояние паровоза и время следующей стоянки. На самом деле пыталась понять, можно ли доверять этому человеку.

Журавлев был немногословен. Он отвечал скупо, но смотрел прямо. Соколова спросила его, насколько опасен участок впереди, есть ли поблизости ответвления, реки, старые лесные дороги, поселения. Машинист сначала удивился, потом нахмурился.

— А зачем вам это знать? — спросил он тихо.

Нина Андреевна не ответила сразу. Только посмотрела в сторону вагонов, где за маленькими окнами мерцал слабый свет.

— Затем, что детей нельзя везти туда, куда нас направили, — сказала она наконец.

Журавлев долго молчал. Потом позвал помощника Артема Лебедева, закрыл дверь и попросил Соколову говорить прямо.

Точный разговор никто не записал. Но из поздних показаний и дневника медсестры Инги Орловой стало ясно: в ту ночь машинист узнал правду почти полностью. Нина Андреевна сказала ему, что детей везут не в детский дом, а к закрытому объекту. Что старших будут использовать как рабочую силу. Что маленькие там не выживут.

Журавлев выслушал и произнес только одно:

— На таком участке поезд можно остановить. Но потом дороги назад уже не будет.

Соколова ответила:

— Назад ее уже нет.

До полуночи она действовала осторожно. Под предлогом проверки запасов велела воспитательницам подготовить теплые вещи и разложить продукты так, чтобы их можно было быстро вынести. Сказала медикам держать аптечки под рукой. Старшим подросткам поручила не ложиться глубоко спать и быть готовыми помогать младшим, если ночью потребуется пересадка или осмотр вагонов.

Не все поняли, что происходит. Но самые внимательные уловили главное: Нина Андреевна что-то готовит.

Когда состав вошел в глухой участок после последнего полустанка, лес сомкнулся вокруг железной дороги. Паровоз шел медленно, осторожно, будто сам не хотел углубляться дальше. В вагонах горели слабые лампы. Дети спали, сбившись в кучки, укрывшись одеялами.

Около полуночи Журавлев снизил скорость под предлогом проверки сцепки и состояния пути. Потом состав остановился.

Сначала тишина показалась непривычной. После постоянного стука колес уши будто не могли поверить, что поезд больше не движется. В темноте шипел паровоз, потрескивали остывающие металлические части, где-то в лесу шумел ветер.

Нина Андреевна быстро прошла по вагонам. Она будила воспитательниц не криком, а коротким прикосновением к плечу. Говорила почти шепотом:

— Поднимайте детей. Самое необходимое — с собой. Без шума. Быстро.

Одна из воспитательниц спросила, что случилось. Соколова ответила:

— Мы уходим.

— Куда?

— В лес. Сейчас.

Некоторые женщины застыли, не веря услышанному. Ночной лес, холод, сотни детей, никакой дороги, никакой уверенности, что впереди есть люди. Это казалось безумием.

Нина Андреевна не стала убеждать долго.

— Если мы поедем дальше, они погибнут там, куда нас везут. Здесь у них есть хоть один шанс. Там — почти никакого.

Эти слова решили многое. Воспитательницы видели перед собой не женщину, потерявшую рассудок, а человека, который уже прошел через внутренний суд и вынес себе приговор.

Началась тихая, лихорадочная подготовка. Детей будили по одному, укутывали в одеяла, обували, давали старшим нести узлы. Малышам запрещали плакать, просили потерпеть, обещали, что это ненадолго. Воспитательницы выносили хлеб, консервы, сухие продукты, лекарства, теплые вещи, спички, котелки, веревки — все, что можно было унести на руках…