Полина очнулась в больничной палате раньше времени и случайно услышала разговор, который не предназначался для неё…
Она сглотнула, но комок в горле не исчез. Ей хотелось рассказать всё сразу, с самого первого страшного дня, с того момента, когда мир разделился на «до» и «после». Но слова пошли не по порядку, а так, как поднимались из сердца.
— Прости меня, — сказала она. — Я позволила им убедить себя, что тебя больше нет. Я вышла замуж. Меньше года назад.
Данило смотрел на неё без укора. Только глаза стали чуть печальнее.
— Ты имела право жить дальше, — ответил он. — Главное, чтобы тебе было не пусто.
— А мне пусто, — вырвалось у Олеси. — Без тебя у меня ничего по-настоящему не получилось.
Она рассказывала ему о том, как после известия о его гибели потеряла над собой власть. Как Мирослава потом вспоминала, что Олеся металась по комнате, хватала вещи и швыряла куда попало, кричала, проклинала весь мир, а потом запустила кружкой в телевизор, будто именно он был виноват в том, что принёс страшную новость. Кружка не долетела, ударилась о край тумбы, чай расплескался, а она села прямо на пол и завыла так, что мать вызвала скорую.
— Не знаю, как мама уговорила врачей не увозить меня в больницу, — тихо говорила Олеся, всё ещё прижимаясь к Даниле. — Мне сделали укол, оставили дома. А потом я бросила учёбу. Все твердили, что жизнь продолжается, что надо взять себя в руки, доучиться, стать нормальным специалистом. Но я не могла сидеть над чертежами, делать вид, будто у меня есть будущее.
Она пошла учиться на отделочницу. Выбрала дело попроще, покороче, но всё равно связанное с цветом, с красками, с поверхностями, которые можно привести в порядок собственными руками. Рисовать она больше не могла: стоило взять карандаш, и перед глазами вставало лицо Данилы. А вот красить стены, выводить ровные углы, укладывать фактуру, шпаклевать, шлифовать — это неожиданно помогало. В работе было что-то честное: вот трещина, вот неровность, вот пятно, вот твои руки, и если не лениться, всё можно исправить хотя бы здесь, на этой стене.
— Родители были в ужасе, — слабо усмехнулась она. — Ты же их помнишь. Для них я должна была проектировать красивые дома, а не стоять на стремянке в рабочей одежде. Папа долго не мог произнести слово «маляр», говорил: «Ну, она занимается отделкой помещений». Мама сначала краснела, если её спрашивали обо мне. А потом через знакомых услышала, что меня хвалят за аккуратность, за то, что я не халтурю, и даже начала советовать меня своим подругам…
