После предательства сына женщина осталась в чужом городе, пока один незнакомец не вмешался в её судьбу
Вот последняя черта портрета. Он был готов предать всех: мать, жену, память отца, любого, кто окажется между ним и деньгами.
— Спасибо, что сообщили, — сказала она и отключилась.
Она подошла к окну. Дождь закончился. Над мокрыми крышами проступала бледная полоса заката. Город выглядел умытым.
И она вдруг поняла, что внутри неё тоже что-то очистилось.
Последние сомнения смыло.
Она поступила правильно.
Суд назначили через два месяца. Всё это время Роман находился под стражей. Вера Павловна ни разу не пришла к нему и не передала ничего. Она знала: любая мягкость будет воспринята им не как любовь, а как слабость.
Накануне заседания ей позвонил его защитник.
— Вера Павловна, ваш сын просит о встрече. Говорит, что хочет поговорить до суда. Утверждает, что раскаивается.
Она долго смотрела на телефон.
Ей не хотелось идти. Не хотелось видеть его лицо, слышать голос, снова попадать в сети жалости. Но где-то глубоко ещё жил последний материнский долг.
Она согласилась.
Комната для свиданий была тесной и душной, разделённой толстым стеклом. Романа ввели под конвоем. Он изменился до неузнаваемости: похудел, осунулся, зарос щетиной. От дорогого свитера, уверенной походки и холёного вида ничего не осталось.
Он сел напротив и взял трубку.
Вера Павловна тоже подняла свою.
Несколько секунд они молча смотрели друг на друга, будто встретились впервые.
— Мама, — начал он. Голос дрожал. — Прости меня.
Он заплакал.
Слёзы были настоящими. В них не было прежнего театра. Только страх, бессилие и отчаяние.
— Я был идиотом. Меня загнали долги, эти люди, угрозы. Я не понимал, что делаю. Я всё верну. Буду работать где угодно. Только забери заявление. Мам, я здесь не выдержу.
Он говорил долго. Сбивчиво. Умоляюще.
Винил Ирину, которая его якобы подталкивала. Винил кредиторов. Винил обстоятельства, работу, жизнь, судьбу. Всех, кроме себя.
Вера Павловна слушала молча.
Когда он выдохся, она приблизила трубку к губам.
— Ты закончил?
Роман кивнул, шмыгая носом.
— Тогда послушай меня. Я пришла сюда не за твоими извинениями. Я пришла попрощаться.
Он поднял глаза.
— Тот мальчик, которого я растила и любила, умер, — сказала она тихо. — Я не знаю когда. Может, когда ты впервые украл у меня деньги и соврал. Может, когда стал смотреть на людей как на кошельки. Может, он умирал медленно, годами, пока ты кормил свою жадность и жалел только себя. Но на вокзале я увидела, что его больше нет.
Роман побледнел.
— Мам…
— Не перебивай. Ты спрашиваешь, за что я так с тобой. Не за квартиру. Не за деньги. Ты убил во мне веру. В то, что у тебя осталось человеческое сердце. Ты оставил меня, свою мать, без документов и без копейки в незнакомом месте. Ты был готов продать меня, жену, память об отце — всё, лишь бы спасти себя.
Она сделала паузу.
— Заявление я не заберу. Ты получишь то наказание, которое определит суд. Это будет справедливо.
Роман сжал трубку.
— Но одну вещь я для тебя сделала. Последнюю. Как мать.
Она достала из сумки документ и приложила к стеклу.
— Что это? — прошептал он.
— Договор продажи квартиры тётушки. Сделку провели законно. Покупателя нашёл Андрей.
— Продала?.. А деньги?
