После смерти молодой роженицы врач забрал одного из близнецов к себе, и спустя восемнадцать лет прошлое вернулось к нему

Когда врач ушёл, Назар Семёнович снова сел. Силы будто вытекли из него. Мирон выжил — на этот раз. Но радость не приходила. На её месте стоял холодный вопрос: как жить дальше, если правда способна убить его сына буквально?

— Я хочу поговорить с ним, — сказал Данило.

Назар Семёнович поднял голову.

— Ему нельзя волноваться.

— Я не буду кричать.

— Ты не понимаешь…

— Понимаю больше, чем вам кажется, — Данило сжал рисунок, который принёс с собой из квартиры. — Я нашёл брата. И чуть не потерял. Я должен хотя бы сказать ему, что не враг.

Утром Мирон лежал в отдельной палате, бледный, неподвижный, с тонкой трубкой у руки. Он не спал, просто смотрел в потолок. В его лице не было ни злости, ни слёз — только усталость, от которой он казался старше своих восемнадцати.

Данило вошёл тихо. Степан Яковлевич и Назар Семёнович остались за дверью.

— Привет, — сказал он.

Мирон медленно повернул голову.

— Привет.

Данило сел на край стула, не зная, куда деть руки.

— Как ты?

— Живу, — Мирон попытался усмехнуться. — Пока получается.

— Не говори так.

Они помолчали. За окном серел больничный двор, на стекле дрожали бледные отражения.

— Я видел твои рисунки, — сказал Данило. — Портрет Назара Семёновича. Ты очень сильный художник.

— Спасибо.

— И я… — Данило выдохнул. — Я был злой. Я и сейчас злой. На него. На всё. На эти восемнадцать лет. Но когда ты вчера лежал на полу, я испугался. По-настоящему. Подумал, что не успею даже узнать, какой ты.

Мирон отвернулся к окну.

— Я сам не знаю, какой я теперь.

— У тебя есть я, — сказал Данило неловко, но твёрдо. — И дед. Мы не будем требовать, чтобы ты сразу нас полюбил. Но мы есть.

Мирон тихо спросил:

— А он? Кто он теперь?

Данило долго молчал.

— Человек, который поступил ужасно, — наконец сказал он. — И человек, который спас тебе жизнь. Я не знаю, как это совместить. Но знаю: он любит тебя.

Мирон закрыл глаза, и по виску скатилась слеза.

— Самое страшное, что я тоже люблю его. Даже теперь. И от этого мне больнее.

Данило осторожно положил ладонь ему на плечо. Он не умел утешать, не знал правильных слов. Он просто остался рядом. И в этой неловкой тишине между братьями впервые проросла тонкая, хрупкая связь…