После смерти мужа появилась его тайная семья и потребовала всё имущество, но я знала то, чего не знали они

Я спрятала флешку во внутренний карман сумки и несколько раз проверила молнию. Страх Ольги Денисовны передался и мне: вдруг за нами следили, вдруг Остапенко узнает, вдруг флешка повредится, потеряется, исчезнет. Юридические дела иногда держатся на таких смешных предметах — маленькой пластиковой карточке, подписи на последней странице, записи с камеры, которую кто-то забыл стереть. Судьба дома и фирмы умещалась в ладони.

Три дня я почти не выходила из дома. Сидела за компьютером, открывала папку за папкой, сравнивала даты, суммы, контрагентов, подписи. Флешка Ольги Денисовны хранила финансовую жизнь «КлимаПроекта» за три года: договоры на обслуживание, акты выполненных работ, счета, платежные поручения, переписку с клиентами, внутренние отчёты.

Чем дальше я продвигалась, тем яснее становилось: фирма была живой и сильной.

Я выписывала показатели в отдельную таблицу, хотя для суда позже понадобились бы официальные заключения. Обороты, прибыль, контракты, штат, оборудование, дебиторка, отсутствие серьёзных долгов. Всё это складывалось в реальную стоимость, а не в символическую сумму в договоре. Иногда ночью я ловила себя на странной мысли: я впервые по-настоящему изучаю бизнес мужа только после его смерти. При жизни мне казалось, что это его мир. Теперь этот мир стал моей линией обороны. Устойчивый оборот, прибыль, постоянные заказчики, муниципальный контракт на обслуживание вентиляции в школах, несколько торговых объектов, долгосрочные соглашения со строительными компаниями. Зарплаты платились вовремя. Долгов почти не было. Репутация — хорошая.

И половину всего этого Виталий передал за символическую сумму.

Я открывала таблицы снова и снова, потому что профессиональная часть меня требовала точности, а человеческая — не верила. Контракты с одними и теми же клиентами повторялись из года в год, суммы росли, акты закрывались без просрочек. Это был не умирающий бизнес, который можно было отдать кому угодно лишь бы избавиться. Это был работающий организм, построенный годами. Виталий не мог не понимать его цены. Он сам создавал эту цену — переговорами, ночами над проектами, ссорами с подрядчиками, подбором людей. И всё равно поставил в договоре символическую сумму, будто речь шла о старой папке.

На третий день позвонил Соколенко.

— Олеся Мироновна, неделя подходит к концу. Мы готовы оформить соглашение.

— Мне нужно ещё время.

— Сколько?

— Две недели.

Пауза стала холодной.

— Неделя. После этого мы подадим иск о вселении Назара в дом. И заявление в полицию.

Я медленно выпрямилась.

— Какое заявление?

— Зоряна Романовна утверждает, что из квартиры Виталия Петровича пропали ценные вещи. Документы, украшения. Она считает, что вы могли иметь к этому отношение.

— У Виталия не было украшений.

— Это установит проверка, — спокойно сказал он.

Он угрожал не потому, что верил в кражу.

Я слишком хорошо знала эту технику. Сначала человеку показывают юридическую пропасть. Потом добавляют бытовой ужас: полиция, объяснения, соседи, слухи. Даже если дело пустое, само приглашение в отделение, сам взгляд дежурного сотрудника, сама необходимость оправдываться уже ломают. Особенно вдову, которая не спит ночами и живёт среди документов умершего мужа. Соколенко был профессионалом. Он не повышал голос, не оскорблял, не обещал невозможного. Он просто подкладывал под каждую мою слабость отдельный камень. Он давил. Подталкивал меня к бумаге, которую сам уже считал подписанной. Фальшивое заявление, разговоры с полицией, нервы, позор, дополнительный страх — всё это должно было заставить меня сдаться.

Я положила трубку. Руки тряслись от бессилия. Позвонила Дарине.

— Давление, — сказала она, выслушав. — Грубое, но обычное. Заявление развалится, доказательств нет. Но это значит, они торопятся. Очень торопятся. Они боятся, что ты найдёшь что-то ещё.

Что-то ещё…