После тяжёлого диагноза он остался один с дочерью, но именно выпускной показал, кто был рядом по-настоящему

— Потому что я не хочу закрывать глаза на очевидное.

— Очевидное? — он усмехнулся, но смех вышел сухой. — Мне назначили лечение. Врач говорил о шансах, о ремиссии. Это не приговор, Марина.

— Для тебя, может быть, нет. А для меня это годы рядом с больницей, капельницами и чужим угасанием. Я не собираюсь тратить остаток своей молодости на то, чтобы сидеть у кровати и ждать, чем все закончится.

Она произнесла это ровно. Без злости. Без слез. Так разговаривают люди, которые расторгают договор на обслуживание: спокойно, по делу, с заранее подготовленными формулировками.

Илья почувствовал, как что-то внутри него не ломается даже, а пустеет.

— Мы двадцать лет вместе, — сказал он. — Двадцать, Марин. Ты хотя бы спроси, что сказал врач. Какая схема. Какие шансы.

— Я уже достаточно понимаю, — перебила она. — И я забираю свои документы. На развод подам в ближайшее время.

Он смотрел на ее руки. Аккуратные ногти, тонкое кольцо, привычное движение пальцев — она всегда так складывала ладони, когда принимала решение и не хотела, чтобы с ней спорили. Двадцать лет он жил рядом с этой женщиной. Чинил ей полки, держал ее за руку в тяжелые дни, возил к морю, радовался ее улыбке. А в день его диагноза она принесла домой папку от юриста.

Вечером, когда Марина ушла в спальню собирать вещи, Илья открыл банковское приложение. Он листал историю операций, надеясь, что неправильно понял цифры. Может, сбой. Может, временная блокировка. Может, перевод между счетами.

Но ошибки не было.

Со счета, где еще недавно лежали их общие сбережения, почти все исчезло. Осталась ничтожная сумма — на несколько недель жизни, не больше.

— Марина, — позвал он из коридора. Голос предательски дрогнул, и он кашлянул, чтобы спрятать это. — Подойди.

Она появилась в дверях почти сразу. Руки скрещены на груди, лицо спокойное.

— Куда делись деньги?