После тюрьмы я поехал просить прощения у погибшей жены. Деталь на эмалевой табличке, лишившая меня дара речи
— Ага, — Игнат поправил фуражку. — Третий год уже! Пойдем, провожу тебя до дома!
Они пошли рядом, и Игнат начал рассказывать деревенские новости. Кто женился, кто уехал в город, какой урожай в этом году. Обычные, повседневные вещи, которые сейчас казались Марату удивительно ценными своей простотой и нормальностью. Когда они подошли к дому Семеновых — добротному бревенчатому срубу с резными наличниками — Марат невольно замедлил шаг. Что скажут родители? Как посмотрят? Примут ли его с его позором? Словно почувствовав его колебания, Игнат сжал его плечо:
— Они ждут тебя, друг. Каждый день ждали!
Скрипнула калитка, и на крыльцо выбежала невысокая женщина с седыми волосами, убранными под цветастый платок. Антонина Павловна замерла, прижав руки к груди, словно боясь, что видение исчезнет, если она пошевелится.
— Маратушка! — выдохнула она, и ее глаза наполнились слезами. — Сынок!
Марат пересек двор в несколько шагов и обнял мать, такую маленькую, хрупкую в его объятиях, но при этом по-прежнему сильную, несгибаемую. От нее пахло свежеиспеченным хлебом и мятой — запахи детства, запахи дома.
— Мама! — прошептал он, чувствуя, как что-то твердое внутри него начинает таять, рассыпаться.
На пороге показался отец, все такой же прямой, сдержанный, с глубокими морщинами, избороздившими загорелое лицо. Николай Семенов смотрел на сына, и его строгие глаза постепенно теплели.
— Вернулся! — произнес он, спускаясь с крыльца и делая шаг навстречу.
Его рукопожатие перешло в объятия, крепкие, сильные, говорящие больше, чем любые слова. Марат почувствовал, как отцовская рука несколько раз хлопнула его по спине, словно проверяя, настоящий ли, живой ли.
Игнат тактично отступил:
— Ну, я пойду. Загляну вечерком, Марат. Нам есть о чем поговорить.
Дом встретил Марата теплом и уютом. Все было почти как прежде, только по-новому аккуратно, словно к приходу дорогого гостя. Новые занавески, свежевыкрашенные полы, а главное — пластиковые окна вместо старых деревянных рам, которые Марат помнил с детства.
— Мы думали, может, захочешь остаться… Хоть ненадолго, — пояснила мать, перехватив его взгляд. — Вот и подготовились.
В ее словах было столько любви и надежды, что Марат ощутил острый стыд за то, что невольно заставил их страдать все эти годы.
— Ванну натопить? — продолжала хлопотать мать. — С дороги ты, небось, устал? А я супу наварила, картошечки молодой…
Пока она суетилась у плиты, отец молча достал с верхней полки бутылку водки и две стопки.
— За возвращение, — коротко произнес он, разливая.
Они выпили не чокаясь. В глазах отца Марат читал невысказанный вопрос, но Николай Семенов не торопился. Дал сыну освоиться, почувствовать себя дома. После ванны и обеда, когда первые эмоции схлынули, Марат понял, что не может больше держать в себе обнаруженную правду. Родители должны знать, что произошло с ним на самом деле.
— Мам, пап, — начал он, нервно постукивая пальцами по столу. — Мне нужно вам кое-что рассказать. Что-то важное.
Они слушали не перебивая: о странной встрече с Вениамином, о посещении кладбища, о чужой могиле, о мимолетной встрече с живой Полиной у ворот Соснового бора. С каждым словом лицо матери становилось все белее, а отец все сильнее сжимал челюсти.
— Ты уверен, что это была она? — спросил отец, когда Марат закончил. — Прошло пять лет, может, обознался?
— Это она, пап, — твердо ответил Марат. — Я ее узнал бы из тысячи. Только волосы теперь темные.
Антонина Павловна покачала головой:
— Господи, что же это делается? Как же так можно? Человека на пять лет за решетку…
— Тут дело нечистое, — перебил ее муж. — С Рябиниными связываться — себе дороже. У них все схвачено, на всех есть выход.
Марат кивнул:
