Прошло тридцать лет, но учитель побледнел, едва увидел женщину, которую я назвал своей женой

Вскоре Середа решил поговорить со мной напрямую. Я возвращался домой, когда у подъезда остановилась дорогая машина. Из нее вышел высокий, ухоженный мужчина с гладким лицом и неприятно внимательным взглядом. Я видел его впервые, но узнал сразу. Такие люди носят свою власть, как дорогую одежду, — не замечая, что она заметна всем.

— Мирон, верно? — спросил он с мягкой улыбкой. — Давайте без лишнего шума. Мы взрослые люди.

Он говорил спокойно, почти дружелюбно. Сказал, что навел справки, что я человек разумный, семейный, не склонный к авантюрам. Что прошлое не стоит того, чтобы ломать настоящее. Что мертвых все равно не вернуть, а живым лучше жить тихо. Потом назвал сумму — такую, от которой у многих дрогнуло бы сердце. Деньги, переезд, новая жизнь, отсутствие проблем.

Я молчал. Тогда улыбка стала тоньше.

— У каждого есть слабое место, — произнес он уже тише. — Дом. Жена. Здоровье. Дорога вечером. Случайности случаются, Мирон.

Он произнес это почти ласково, и от этой ласковости мне стало не по себе сильнее, чем от прямого крика. В его голосе не было сомнения, что люди покупаются или ломаются. Для него мир состоял из ценников и рычагов. И, кажется, мой отказ удивил его не нравственно, а практически: вещь, которая должна была поддаться нажиму, вдруг оказалась неподвижной.

И в этот миг маска на его лице немного сдвинулась. Я увидел не уважаемого дельца, не благотворителя с газетных фотографий, а того мужчину из парка, каким его описывала Олеся: холодного, уверенного, привыкшего, что люди ломаются раньше, чем он повышает голос.

Странно, но именно после этой встречи я перестал бояться его так, как боялся раньше. Пока Середа был только именем, слухом, темной силой за чужими спинами, он казался почти всесильным. Увидев его вблизи, я увидел человека. Опасного, жестокого, богатого — но человека. А человек, каким бы сильным он ни был, может ошибиться, испугаться, потерять власть. Эта мысль не делала путь безопаснее, но давала мне опору.

— Ни ваши деньги, ни угрозы ничего не изменят, — сказал я. — Речь не обо мне. Речь о девушке, которую убили, и о другой, которую заставили умереть заживо. Вам отвечать не передо мной.

Его лицо дернулось. На секунду в глазах вспыхнула такая ярость, что я понял: он сдерживается только потому, что мы стоим у подъезда. Потом он развернулся, сел в машину и уехал. Ни прощания, ни последней фразы. Только запах дорогого одеколона остался в холодном воздухе.

Через несколько дней предупреждение стало грубее. Я ехал вечером по загородной дороге после встречи с Саввой Матвеевичем. Машин почти не было. В зеркале заднего вида появилась черная машина без номеров. Сначала держалась на расстоянии, потом приблизилась. Сердце у меня забилось чаще, но я еще пытался убедить себя, что это совпадение.

На пустом участке она резко пошла на обгон и, поравнявшись, начала прижимать меня к обочине. За обочиной темнел глубокий кювет. Я вцепился в руль так, что заболели пальцы. Несколько секунд мы шли бок о бок. В окне той машины я успел увидеть двоих мужчин с тяжелыми равнодушными лицами. Потом, перед поворотом, они отстали, рванули вперед и исчезли.

Я остановился не сразу. Когда наконец съехал к краю дороги, руки дрожали так, что я не мог вынуть ключ. Это была не попытка убить — пока нет. Это был знак: можем в любой момент…