Свекор женился на молодой девушке, и вскоре в доме начали происходить странные вещи

— Ты хоть понимаешь, что он сделал? — Дмитрий стоял посреди кухни с таким лицом, будто только что вернулся не из нотариальной конторы, а с похорон. — Он женился. Понимаешь? Женился.

Марина медленно поставила чашку на стол. Чай в ней давно остыл, на поверхности плавал тонкий светлый кружок лимона. За окном моросил дождь, по стеклу тянулись мутные дорожки, а в квартире пахло мокрыми куртками, лекарствами от давления и вчерашней гречкой, которую никто так и не доел.

— На ком? — спросила она, хотя уже знала: ничего хорошего в этом вопросе не будет.

Дмитрий коротко, зло усмехнулся.

— На девчонке. Ей восемнадцать.

Марина замерла. Рука, уже потянувшаяся к полотенцу, зависла в воздухе.

— Что значит — восемнадцать?

— То и значит. Восемнадцать лет. Полгода назад школу закончила, наверное. Зовут Аня. Анна, если официально. Теперь она Анна Коваленко. Жена моего отца.

Он произнес слово «жена» так, будто выплюнул что-то горькое.

На плите тихо щелкнула конфорка. Марина не сразу поняла, что это кастрюля с супом начала выкипать. Она метнулась к плите, выключила газ, отодвинула кастрюлю. Руки почему-то стали ватными. Ложка выпала из пальцев и громко ударилась о кафель.

— Дима, может… — Она обернулась. — Может, ты что-то не так понял?

— Я видел свидетельство.

Он достал из внутреннего кармана куртки сложенную бумагу, но не развернул, а сжал так, что она хрустнула.

— Нотариус сказал, что отец теперь намерен внести изменения в завещание. И доверенность оформить. На нее. На эту… Аню.

— Доверенность на что?

— На дом. На счета. На всё, чем он владеет.

В кухне стало тесно. Марина вдруг отчетливо услышала, как в детской скрипнула кровать: их десятилетний сын Артем перевернулся во сне. В коридоре капала с зонта вода. На холодильнике висела старая фотография: Дмитрий с отцом на рыбалке, оба в резиновых сапогах, смеются. Виктор Петрович тогда был еще крепким, загорелым, с густыми бровями и руками, которыми мог починить всё — от дверной петли до чужой жизни.

После смерти жены он сдал. Не сразу, не резко. Сначала стал забывать, куда положил очки. Потом путал даты. Потом однажды позвонил Марине ночью и сказал, что в доме кто-то ходит, хотя дом был заперт изнутри. Дмитрий тогда примчался, нашел отца сидящим в коридоре с молотком в руке. Виктор Петрович смотрел на темную дверь кладовки и шептал:

— Она там. Я слышал, как она плачет.

Кладовка была пустой.

После этого начались врачи, таблетки, разговоры с неврологом, бесконечные попытки убедить старика не оставаться одному в большом частном доме. Виктор Петрович сопротивлялся с упрямством человека, которому жизнь оставила только стены и память.

— Я свой дом никому не отдам, — повторял он. — И в квартиру к вам не поеду. Я не мешок картошки.

Марина его жалела. Дмитрий злился. А потом в доме появилась Аня.

Сначала она приходила как помощница: убраться, приготовить, сходить в аптеку. Ее вроде бы посоветовала соседка, тетя Лида, которая держала маленький киоск на остановке и знала всех в округе. Аня была тихая, худенькая, с длинной косой и глазами человека, который постоянно ожидает удара. Она не красилась, носила старую серую куртку, а когда Марина впервые увидела ее у свекра, та так испугалась, что едва не уронила пакет с хлебом.

— Я к Виктору Петровичу, — поспешно сказала она. — Он сам просил.

— Да я не против, — ответила тогда Марина. — Вы проходите.

Виктор Петрович сидел на кухне, ел борщ и был впервые за долгое время почти спокойным.

— Вот, — сказал он, показывая ложкой на Аню. — Девка толковая. Не то что ваши эти соцработницы, которые в телефон смотрят. Эта слушает.

Марина тогда не придала этому значения. Подумала: хорошо, если рядом с ним будет кто-то внимательный. Дмитрий поморщился, но тоже промолчал.

Теперь это молчание казалось преступной беспечностью.

— Мы поедем к нему, — сказал он.

— Сейчас?