Прошло тридцать лет, но учитель побледнел, едва увидел женщину, которую я назвал своей женой

Дома Олеся все поняла по моему лицу. Я хотел скрыть случившееся, но она лишь посмотрела на меня и тихо спросила:

— Это он?

Я кивнул. В ту ночь мы сидели на кухне до рассвета, держась за руки. Она не стала уговаривать меня бросить дело. Я видел: ей хотелось, но она сдержалась. Между нами уже появилась общая решимость, горькая и упрямая. Мы оба знали: если теперь отступить, Середа победит не только нас. Он снова похоронит Марьяну без имени, Олесю — без права на себя, а всех остальных — в прежнем страхе.

Но я не стану изображать себя бесстрашным. Были дни, когда во мне поднималась темная мысль. Видя, как Олеся худеет, как под глазами у нее ложатся тени, как она вздрагивает от каждого звука, я думал: а что, если покончить с ним самому? Человек, который убил, сломал столько судеб и тридцать лет жил, принимая уважение, разве заслуживает суда? Мысль эта была страшной именно потому, что казалась простой.

Я стыдился этих мыслей, но они приходили. Вечерами, когда Олеся засыпала наконец тяжелым беспокойным сном, я сидел на кухне и представлял себе разные варианты, от которых потом становилось мерзко. Ненависть умеет говорить убедительно. Она шепчет, что справедливость слишком медленна, что закон слишком слаб, что зло понимает только силу. И каждый раз мне приходилось заново выбирать, кем я хочу остаться рядом с женщиной, которую люблю.

Но каждый раз, доходя до конца, я отступал. Если я убью его в темном переулке, правда снова останется безымянной. Для мира он будет уважаемым человеком, погибшим неизвестно от чьей руки. Марьяна не получит имени. Олеся не получит свободы. Старики Бойко не узнают, где лежит их дочь. Нет, он должен пасть открыто. Не от моей ярости, а от закона. Чтобы зло назвали злом вслух.

Савва Матвеевич рассуждал так же. Он сразу сказал: прямых доказательств старой ночи почти нет. Записи учителя важны, показания Олеси важны, но против Середы, с его деньгами и адвокатами, нужны факты, которые нельзя назвать фантазией, местью или ошибкой памяти.

— Главный факт — могила, — сказал он. — Если там лежит не Олеся Кравец, а Марьяна Бойко, все меняется. Значит, было ложное опознание. Значит, исчезновение Марьяны связано с тем делом. Значит, прежнее закрытие надо пересматривать.

Добиться вскрытия захоронения оказалось трудно. Прошло тридцать лет, дело было закрыто, документы неполные, сопротивление сильное. Савва Матвеевич писал ходатайства, связывал два дела, доказывал необходимость экспертизы, находил прокурора, не готового закрыть глаза. Нам отказывали, затягивали, возвращали бумаги с формальными замечаниями. За каждым отказом чувствовалась тень Середы.

Каждый такой отказ приносил домой новую тяжесть. Олеся читала бумаги, ничего не понимая в канцелярских формулировках, но безошибочно улавливая главное: нас снова попытались остановить. Она молча складывала листы, ставила чай, садилась напротив и спрашивала только одно: «Есть еще шанс?» Я отвечал: «Есть». Иногда сам не был уверен, но видел, что это слово удерживает ее на поверхности.

Но старый следователь не отступал. И однажды он позвонил коротко:

— Получили разрешение. Захоронение вскроют. Теперь держитесь…