Обычная просьба тёти Гали перед сном стала началом истории, которую я до сих пор не могу забыть

Эта история до сих пор кажется мне какой-то чужой, будто я не прожил её сам, а однажды услышал от незнакомого человека в душном вагоне, у костра или за кухонным столом, и с тех пор по непонятной причине запомнил каждую мелочь. Иногда я даже пытаюсь убедить себя, что всё это выдумка памяти, её странная игра, когда прошлое становится то ярче, то туманнее, а человек уже не может отделить действительное от того, что сам себе дорисовал спустя годы.

Но стоит мне приехать в посёлок, где прошло детство, стоит только свернуть на соседнюю улицу и увидеть старый дом у самой опушки, как сомнения сразу рассыпаются. Дом стоит там и теперь. Вернее, стоит то, что от него осталось: тёмные доски на окнах, покосившаяся калитка, бурьян по пояс во дворе, заросшая тропинка к крыльцу. Когда-то этот дом казался мне живым. У него был запах — тёплого дерева, печной золы, молока, ягод, влажного белья. А теперь от него веет пустотой, такой глубокой, что даже птицы будто облетают его стороной.

В посёлке ещё живут мои младшие брат и сестра. Они давно выросли, обзавелись семьями, говорят о делах, ремонте, здоровье детей, ценах, урожае, соседских новостях. Всё у них по-взрослому, основательно, как и должно быть. Я приезжаю к ним не так часто, как следовало бы, но каждый раз, даже если времени мало, нахожу повод пройти по той улице. Жена иногда удивляется, почему я выбираю этот путь, если к дому родных можно дойти короче. Я обычно отмахиваюсь: мол, хочется пройтись, посмотреть, что изменилось.

А на самом деле я иду к тому заколоченному дому.

Останавливаюсь на несколько секунд, иногда делаю вид, что поправляю шнурок или смотрю на телефон, а сам вглядываюсь в забитые окна и думаю: где она теперь? Жива ли? Смеётся ли так же, чуть прищурившись? Заплетает ли всё ещё свои тёмные волосы? Помнит ли меня — того растерянного мальчишку, который считал себя взрослым только потому, что ему исполнилось восемнадцать?

Тогда мне действительно только стукнуло восемнадцать. Я учился в городе, в училище, на водительском отделении. Мне нравилось думать, что я уже почти самостоятельный человек: жил в общежитии, сам стирал рубашки, сам распоряжался мелкими деньгами, разбирался в моторах лучше многих соседских мужиков и мог с важным видом рассуждать о дороге, сцеплении и характере старых машин. Но всё это взрослое достоинство рассыпалось, стоило разговору коснуться девушек.

С женщинами у меня тогда не было никакого опыта. Не такого, о котором хвастались ребята в общежитии, придумывая половину на ходу и приукрашивая вторую половину до полной неправдоподобности. Я слушал их байки, делал вид, что мне всё понятно, иногда даже усмехался в нужных местах, но внутри чувствовал себя неловко и пусто. Не потому, что не хотел. Хотел, конечно. Молодость в этом смысле честнее любых убеждений. Просто мне всё время казалось, что должна быть не случайность, не торопливая встреча где-нибудь за сараями или в тёмном углу после танцев, а что-то настоящее, связанное не только с телом, но и с доверием.

Сейчас я понимаю, что в восемнадцать такие мысли выглядят смешно. Но тогда я относился к ним серьёзно. Мне хотелось, чтобы девушка была не просто красивой, а своей, чтобы с ней можно было разговаривать, молчать, строить какие-то планы. Я хотел надёжности, хотя сам ещё не знал, как она выглядит…