Родные встретили меня вопросом, почему я жив, и этим выдали планы, о которых предпочли бы молчать

В последующие несколько часов мой родной дом стал похож на место преступления из популярного детективного сериала. Приехали криминалисты со специальными рабочими чемоданами, тщательно сфотографировали каждую деталь гостиной и аккуратно разложили баночки с моими таблетками по отдельным прозрачным пакетам для улик. К материалам дела приобщили пакетик с остатками кофе вместе с уже готовым лабораторным заключением. Майор Коваленко осторожно снял скрытую камеру и изъял диктофоны. К моему огромному удивлению, за проявленную самодеятельность он меня совсем не отчитывал — лишь одобрительно и уважительно кивнул.

Ирина и Оксана дали первые официальные показания прямо на нашей кухне. Ирина приехала в рамках служебной проверки, а Оксана — выполнять обычную работу; в итоге обе стали ключевыми свидетелями обвинения в громком уголовном деле.

Меня отвезли в управление на машине Коваленко. В уже знакомой комнате для допросов я под видеозапись дал максимально подробные показания. Историю пришлось изложить с самого начала: от пасхального потрясения и выдуманного диагноза до последовательного сбора доказательств и создания воскресной ловушки. Когда рассказ наконец завершился, следователь глубоко откинулся на спинку своего стула и устало потёр глаза.

— Богдан, теперь слушай особенно внимательно. Тебе понадобится очень сильный адвокат, — серьёзно предупредил он. — Ты бесспорно стал жертвой покушения на убийство и финансового мошенничества со стороны самых близких людей. Но ты поддерживал вымышленную историю о болезни и сознательно подписывал сомнительные бумаги. Это может считаться нарушением закона, а защитники твоих родственников непременно постараются использовать этот факт против тебя в суде.

Несколько следующих недель превратились для меня в сплошной, изматывающий водоворот юридических процедур.

Суд определил меру пресечения каждому члену семьи. Матери категорически отказали в освобождении под залог. Прокурор представил неопровержимые доказательства того, что, имея свободный доступ к лекарствам, она совершенно сознательно пыталась отравить собственного сына смесью сильных успокоительных. Судья счёл её опасной для окружающих и отправил в городской следственный изолятор. Мне было физически больно наблюдать, как родную мать под конвоем выводят из зала в наручниках, хотя именно она желала моей смерти.

Отца, Владислава и Марину освободили под огромный денежный залог. Собрать необходимую сумму им частично помог отцовский брат, ради этого продавший собственный загородный дом. Всем троим официально предъявили обвинения в преступном сговоре, мошенничестве и подделке документов. Кроме того, суд установил чрезвычайно строгие ограничения: теперь ни один из них не мог приближаться ко мне, звонить и даже передавать любые сообщения через посредников.

Мой старый телефон тем временем буквально разрывался от непрерывных вызовов. Дальние родственники, тётки, дядья, двоюродные братья звонили один за другим, не давая мне ни минуты покоя. Одни истошно обвиняли меня в бездушии и называли психопатом, собственноручно посадившим за решётку родителей. Другие, напротив, заявляли, будто всегда подозревали, насколько прогнила моя семья. Родственный чат в мессенджере стал настоящим токсичным полем битвы. В конце концов я перестал отвечать на звонки со старого номера. Новый номер дал только адвокату, следователю Коваленко и своему боевому товарищу Остапу.

Мой адвокат оказался настоящим профессионалом и добился договорённости с прокуратурой при участии следствия и юристов социального ведомства. Поскольку я сам сообщил о преступлении и сотрудничал с полицией, уголовного обвинения мне не предъявили. Взамен я должен был стать главным свидетелем против отца, действительно взломавшего защищённую ведомственную систему. Однако после разбирательства мне всё же назначили крупный административный штраф за сознательное подписание доверенности с ложными сведениями о моём здоровье. Он поглотил заметную часть моей инвестиционной прибыли, но свобода и душевный покой, на мой взгляд, стоили такой цены.

Спустя две недели на старый номер позвонили с неизвестного телефона. Хриплый голос сообщил, что задержание двух людей, приехавших за долгом, вовсе не аннулировало отцовских обязательств, и предложил мне уладить вопрос «по-хорошему». Я молча записал разговор и отдал файл Коваленко. Следователь заверил, что полиция уже активно ликвидирует всю подпольную сеть, но посоветовал сохранять крайнюю осторожность. В тот же день я установил в пентхаусе тяжёлые бронированные двери, самую современную сигнализацию и камеры видеонаблюдения. Поначалу я вздрагивал от любого внезапного звука в коридоре, однако со временем тревога понемногу отступила.

Я окончательно превратил уже обставленный пентхаус в настоящий уютный дом. На стенах развесил фотографии со службы. С них смотрели усталые, но искренние лица ребят, которые в действительности и были моей единственной настоящей семьёй.

По совету Остапа я нашёл хорошего психотерапевта. Она специализировалась на тяжёлых семейных травмах и посттравматическом расстройстве. На первой встрече я очень долго не мог объяснить ей, что именно чувствую. Радость оттого, что мне вообще удалось выжить на фронте? Обжигающую вину за собственный жестокий обман? Или глубокую скорбь по семье, потерянной навсегда? Она внимательно выслушала меня и сказала, что каждая из этих эмоций совершенно естественна. У травмы предательства нет чётких правил или готовых инструкций, поэтому нам предстоит шаг за шагом учиться жить с ней дальше.

Как-то тёплым вечером в гости ко мне приехал Остап. Мы вдвоём устроились на открытом балконе, неспешно пили безалкогольное пиво и молча наблюдали за яркими огнями ночного города. Впервые за очень долгое время мы совсем не говорили ни о полиции, ни о судах, ни об адвокатах.

Я признался ему, что порой мне снятся странные сны. В них родственники искренне радуются моему возвращению с фронта, мать печёт пироги, а отец крепко пожимает мне руку. В этом вымышленном мире никогда не существовало ни кошмара с деньгами, ни попытки убийства.

— Любому нормальному человеку хочется, чтобы родные его любили, Богдан, — тихо и удивительно мудро произнёс Остап, глядя на огни центральной части города. — Это заложено в нас природой. И если твои родственники оказались прогнившими изнутри, ты не становишься глупцом лишь потому, что до последнего надеялся увидеть в них других людей.

Прошло несколько месяцев. Судебные заседания всё ещё продолжались, выматывая мне нервы, но вокруг уже возник мой новый, устойчивый мир. Я устроился на неполный день в городской центр поддержки ветеранов. Там помогал другим ребятам оформлять сложные документы и находить грамотных юристов. Работать среди людей, понимавших меня с полуслова, без ненужных объяснений и унизительной жалости во взглядах, было спокойно и легко.

Я часто вспоминал тот дешёвый диктофон в виде часов, купленный в строительном магазине. Для меня он навсегда стал символом одного чрезвычайно важного правила: доверие больше нельзя просто дарить людям лишь потому, что нас связывает общая кровь. Его необходимо заслужить собственными поступками.

Я не мог назвать себя полностью счастливым — нанесённые раны оставались слишком свежими. Зато теперь мне действительно ничто не угрожало. И пока этого прочного основания было вполне достаточно, чтобы продолжать возводить на нём собственную, настоящую жизнь.