Соседи крутили пальцем у виска, когда я забрал самого слабого щенка алабая. Сюрприз, который ждал их спустя полгода
Мальчик никогда ей не отвечал и просто шёл мимо неё, как мимо пустого места. Ержан заходил внутрь и садился рядом с Жаном. Он садился не на табурет, а прямо на жесткое сено, плечом к плечу с животным.
Жан к тому времени уже уверенно поднимал массивную голову, когда слышал знакомые детские шаги, и всегда узнавал его. А потом немой мальчик внезапно начал говорить. Серик узнал об этом совершенно случайно, когда вернулся с работы чуть раньше обычного и услышал из-за двери сарая детский голос.
Голос был очень тихий, словно журчащий ручей под весенним снегом. Отец медленно подошёл к двери, но так и не решился войти внутрь. Он замер на месте и принялся жадно слушать.
«А мама когда-то пела мне красивую песню про маленького верблюжонка. Там этот верблюжонок потерялся в огромной степи, ходил, ходил, долго искал свою маму. А потом всё-таки нашёл».
«Мама всегда говорила, что это наша с ней особенная песня. Что если я вдруг потеряюсь, она будет петь её громко, и я обязательно услышу». За дверью повисла долгая пауза.
«Жан, а ты вообще слышишь, когда тебе кто-то поёт?» Пёс ответил ему только молчанием. «Я, если честно, тоже не слышу», — грустно сказал Ержан.
Серик стоял за закрытой дверью и боялся пошевелиться. Он прижал крепкий кулак ко рту и до боли стиснул зубы. Что-то глубоко внутри него сдвинулось с мертвой точки, как будто с громким треском лопнул лёд на замерзшей реке.
Ведь это были самые первые слова Ержана, сказанные не родному отцу, за целых два мучительных года. Столичные врачи в один голос твердили: сильный стресс, тяжелая психологическая травма, срочно нужен хороший психолог. А детский психолог был один на три огромных района, и тот принимал только в Киеве.
Мальчик упорно молчал два долгих года, а тут вдруг заговорил с уличной собакой. Серик так и не стал входить в сарай, чтобы не спугнуть момент. Он предельно тихо развернулся и вернулся в дом.
Жан между тем менялся буквально на глазах. На исходе второй тяжелой недели он наконец-то смог встать на ноги. Он сильно покачивался, как пьяный матрос, но всё-таки стоял самостоятельно.
Жан неуверенно сделал свой первый шаг, на секунду замер, а затем сделал ещё один шаг. Его сильно качнуло в сторону, он едва не упал, но чудом выровнялся. На третьем шаге слабые лапы предательски разъехались, и огромный пёс с грохотом рухнул на сено.
Но он тут же начал упрямо вставать снова. Упал, снова встал, опять упал и снова попытался подняться. В этот момент на крыльце дома появился Ержан.
Он осторожно сошёл со ступенек и медленно прошёл через весь двор. Эти пять метров были для него как пять километров тяжелого пути, потому что строгие врачи категорически запрещали ему физические нагрузки. Ержан вошёл в сарай и встал вплотную рядом с тяжело дышащим Жаном.
Большой пёс покачивался на дрожащих от слабости лапах, а маленький мальчик покачивался на своих. Они молча стояли рядом — два израненных существа, которых этот мир давно списал со счетов. Два по-настоящему сломанных сердца.
Одно билось в груди старого пса, другое трепетало в груди мальчика, работая с жуткими перебоями и шумами, которые фельдшер ясно слышал через свой стетоскоп. И, несмотря ни на что, ни один из них не падал. С того памятного дня Ержан выходил во двор каждый день без исключения.
Сначала он доходил только до дверей сарая. Потом стал доходить до самого забора, а через время осмелился выйти и за забор. Жан всегда шёл рядом, сильно шатаясь и ласково тычась огромной мордой ему в бок.
Два инвалида очень медленно, шаг за осторожным шагом, обходили весь двор по кругу. А через месяц Жан наконец-то начал бегать. Делал он это небыстро, легкой трусцой, заметно припадая на лапу, но бегал.
И Ержан старательно бегал прямо за ним. Он быстро семенил ногами, часто задыхаясь и вынужденно останавливаясь через каждые двадцать пройденных метров. Но он упрямо шёл дальше, просто потому что его Жан шёл дальше.
А потом к ним в посёлок приехал Нурлан, их участковый врач, молодой и перспективный специалист из областного центра. Он стабильно приезжал к Ержану раз в три месяца на плановый профилактический осмотр. Серик искренне не любил эти визиты.
После каждого такого осмотра новости были всегда одинаковые, и все исключительно плохие. Нурлан внимательно послушал сердце Ержана, снял свежую кардиограмму, посмотрел на распечатанную ленту и сильно нахмурился. «Серик, нам нужно выйти поговорить».
Они вышли на крыльцо. «Серик, мальчику срочно нужна сложная операция. Сердечный порок больше не компенсируется, сердце работает с критической перегрузкой».
«Если до начала весны его не прооперировать…» Нурлан так и не договорил эту страшную фразу, в этом просто не было никакой нужды. «Такую операцию делают только в столице, в главном кардиоцентре. У вас есть шанс сделать это платно, зато без долгой очереди».
«Там работает хирург Асанов, он считается лучшим специалистом в стране. Сколько это стоит?» Нурлан прямо назвал нужную сумму, которая равнялась семи месячным зарплатам Серика на элеваторе.
После этого разговора Нурлан уехал. Серик тяжело опустился на ступеньки крыльца, закурил и на нервах выкурил три сигареты подряд. Жан тихо вышел из дома, медленно подошел и доверчиво привалился горячим боком к ноге Серика.
«Что же мы с тобой будем делать, Жан?» Пёс просто молча сидел рядом, и в ту минуту этого было вполне достаточно. К началу декабря Жан окончательно стал совершенно другой собакой.
Глубокие шрамы на его теле никуда не делись. Рваное собачье ухо зажило, но его край так навсегда и остался неровным, зубчатым. Ожоги от сигарет затянулись нежной розовой кожей, оставив на боках одиннадцать абсолютно голых пятен.
Сломанные когда-то ребра неправильно срослись и выпирали буграми. Но под этой жуткой, изуродованной шкурой теперь скрывалась настоящая первобытная сила, и мощные мышцы полностью восстановились. Теперь Жан весил честные 50 килограммов.
Пятьдесят килограммов боевого алабая, прошедшего кровавую бойцовскую яму, — это вам далеко не милый домашний пёсик. За Ержаном он ходил неотступной тенью. Утром он всегда вставал намного раньше мальчика, тихо подходил к его кровати и терпеливо ждал пробуждения.
Ержан открывал глаза, сразу видел перед собой Жана, и первое, что появлялось на детском лице — это искренняя улыбка. Серик не видел этой прекрасной улыбки целых два года. Если кто-то из чужих людей близко подходил к калитке, Жан начинал угрожающе рычать.
Громко лаять он так и не начал, прежние жестокие побои навсегда отучили его от этого. Но это глухое рычание, невероятно низкое и утробное, действовало на прохожих гораздо сильнее любого лая. К своему мальчику он категорически не подпускал никого постороннего.
Стоило незнакомому человеку сделать шаг и подойти ближе, чем на три метра, как Жан мгновенно вставал между ними как вкопанный. Девяносто сантиметров чистых мышц в холке, прямые, немигающие глаза хищника — этого предупреждения хватало всем. А тем временем в соседнем посёлке, в сорока километрах езды по степной дороге, обо всём узнал бывший хозяин.
Мурат, правая рука Кайрата, крупный мужчина с массивной бычьей шеей и злыми маленькими глазами, специально потёрся по посёлку и всё аккуратно разузнал. Он быстро вернулся к хозяину и доложил: «Мужик по имени Серик, работает на элеваторе. Собаку тогда подобрал, выходил, и теперь она бегает с его пацаном, прямо как нянька».
Местная почтальон Зина первой успела предупредить Серика об опасности. «Серик, тут на днях Мурат заезжал, тот самый, кайратовский бандит. Всё выспрашивал у людей, кто именно на базаре ту покалеченную собаку купил».
«Ты бы был с ним поаккуратнее, не к добру это». Серик хмуро кивнул и стал морально готовиться к визиту. Через два дня Кайрат вызвал Мурата к себе на серьезный разговор.
Он вальяжно сидел на просторной веранде и пил крепкий чай из красивой пиалы. В его просторном дворе находилось четыре крепких вольера. В трёх из них злобно лаяли молодые алабаи, а вот четвёртый вольер пустовал.
Раньше именно в нём жил и страдал Жан. «Ну, что там?»
