Срок, которого не могло быть. Обычное УЗИ заставило врача остановить приём и предупредить молодую женщину не возвращаться домой

— Женщины.

— Я почти не пила.

Впервые свекровь подняла глаза. Три или четыре секунды она смотрела на Марьяну без привычной маски. В этом взгляде не было ни насмешки, ни осуждения. Лишь усталая, привычная жалость человека, который уже видел такое и давно перестал ждать иного исхода.

Затем лицо Регины Львовны снова стало гладким.

— Вы были измотаны больницей и дорогой. Не надо об этом говорить с Аркадием, ему будет неловко. И Никиту не волнуйте. Ему сейчас вредно.

В то же утро Марьяну отвезли назад. Водитель за три часа не произнёс ни слова. Самого Стужева она не увидела: он якобы уехал в четыре утра на выводку лошадей в соседний региональный центр.

Вернувшись к больнице, Марьяна снова сосредоточилась на состоянии Никиты. Провал в памяти отступил перед операциями, дренажами и ожиданием у закрытой двери. Странное утро она объяснила усталостью и несколькими глотками вина. Такое объяснение позволяло не тревожить жениха и не думать о том, чего она всё равно не могла вспомнить.

Свадьбу сыграли семнадцатого мая во дворе Стужевых. Вдоль дороги стояли любопытные. Никита вернулся из больницы тремя днями раньше, похудевший на двенадцать килограммов, серый и слабый. Почти всё торжество он просидел. Когда для первого танца его подняли, лицо стало белым, и Марьяне пришлось держать его за спину.

Аркадий Витальевич произнёс длинный тост. Он назвал Марьяну девочкой с хребтом и сказал, что теперь берёт её в дом. Женщины за столом вытирали глаза. А невеста стояла рядом с мужем и думала о том, что так и не смогла вспомнить, как дошла до второго этажа двадцать шестого апреля.

Молодых поселили в пристройке к большому дому. Там были две комнаты, маленькая кухня и свой вход. Марьяна просилась хотя бы на лето переехать в свой дом, но свёкор назвал это несерьёзным. Пока Никита не окреп, разговаривать было не о чем. Как обычно, решение выглядело естественным и заботливым, а возразить ему было нечего.

С конюшни её тоже убрали не сразу. Сначала перевели в контору на административную работу: невестке хозяина, объяснили ей, не полагается таскать навоз. Она две недели спорила, затем сдалась. Кто бы и когда возвращал её к лошадям, никто не говорил. Её денники раздали другим, а на столе в конторе появилась табличка с её фамилией. Она заполняла ведомости и слышала ржание за стеной, как будто её медленно и вежливо отделяли от прежней жизни.

К началу июня Никита уже ходил на завод, но после болезни стал ещё тише. По ночам он просыпался и долго лежал, глядя в потолок. Однажды признался, что в реанимации думал о своей смерти. Отец будет горевать достойно, всё сделает как надо, а через год жизнь у него станет прежней.

— Я не хочу его обидеть, — сказал Никита. — Просто там я вдруг понял, что он от меня не зависит. А я от него завишу во всём.

В середине июня Марьяна поняла, что цикл задерживается. В мае у неё были два дня скудных выделений, но она списала их на стресс из-за больницы, свадьбы и переезда. Теперь же не было ничего. Она купила тест в ближайшем городе, чтобы никто из знакомых не увидел, и сделала его утром, пока муж спал.

Две полоски появились почти сразу. Марьяна села на край ванны и попыталась посчитать. Получалось, что зачатие произошло в начале июня, уже после свадьбы. Это казалось правильным и чистым. Всё произошло так, как должно было произойти…