Пропажа цветов с могилы жены казалась странной, пока камера не показала неожиданную правду

Павел Дорошенко остановил машину у кладбищенской ограды и ещё несколько секунд сидел неподвижно, не отстёгивая ремень. Дождь стучал по крыше ровно и зло, будто кто-то снаружи пересыпал по металлу мелкую гальку. Осень стояла промозглая, тяжёлая, с низким небом и грязными лужами вдоль дороги.

Он не считал себя стариком. Среднего роста, сухощавый, с тёмными внимательными глазами и упрямо сжатым ртом, Павел и сейчас выглядел крепким человеком. Но в последнее время всё чаще ловил себя на мысли, что жизнь уже незаметно перевалила за середину, а самое важное он то ли упустил, то ли не сумел удержать.

Год назад он купил две машины сразу. Одну себе, вторую — Веронике. Жена тогда только получила права и водила так, будто дорога должна была подчиняться ей одной: резко, нервно, с какой-то вызывающей уверенностью. Свою чёрную тонированную машину она выбрала сама. Сказала, что другая ей просто не подходит.

Теперь эта машина стояла в памяти Павла не вещью, а последним местом, где Вероника была живой.

Она погибла четыре месяца назад. Авария вышла страшной: удар о дерево, огонь, выгоревший салон. Эксперты объясняли осторожно, сухими словами, но смысла от этого было мало. Вероника, скорее всего, потеряла управление. Она не любила пристёгиваться и пользовалась заглушками для ремня, чтобы машина не пищала. После аварии такую заглушку тоже нашли.

Павел слишком часто представлял то, что могло случиться в последние секунды. Удар. Стекло. Темнота. Пламя. Иногда он почти молился, чтобы смерть пришла сразу, без мучений, без сознания, без страха. А потом вспоминал утро того дня: Вероника прошла мимо него в жёлтой куртке, усмехнулась, сказала что-то про щетину, коснулась его щеки кончиками пальцев и вышла, даже не поцеловав на прощание.

Он тогда не знал, что дверь закрылась за ней навсегда…