Срок, которого не могло быть. Обычное УЗИ заставило врача остановить приём и предупредить молодую женщину не возвращаться домой

Марьяне отвели комнату на втором этаже. Туда без слов вошла Регина Львовна и повесила на спинку кресла шёлковое тёмно-зелёное платье. Чужое, но подобранное точно по фигуре.

— Наденьте. В нём будут видны ваши глаза, — сказала она и вышла.

В зеркале Марьяна увидела незнакомую себе молодую женщину в дорогой ткани. За столом её представляли десяткам людей, и имена тут же выскальзывали из памяти. Она обрадовалась Раисе, ветеринарному фельдшеру с завода. Раиса тихо посоветовала держаться рядом: она тут тоже чужая.

После третьего тоста Марьяна перестала считать, но почти не пила. Она пригубила игристого, потом дважды отпила из бокала красного вина и оставила его в руке для вида. Она знала, что от спиртного у неё быстро начинает болеть голова. Около девяти ей стало жарко, и она вышла во двор.

От забора были видны длинные крыши конюшен внизу. Марьяна думала о Никите, который лежал под капельницей в чужом городе, пока здесь поднимали за него бокалы. Затем вернулась в дом. Кто-то заметил, что она побледнела, и подал ей чай.

Эту чашку она помнила отчётливее всего остального. Тонкий фарфор, золотой ободок, лимон на блюдце. Напиток был горячим, крепким и слегка горьким, будто заварку передержали. Ей сказали, что надо согреться. Марьяна сделала несколько глотков.

За этим воспоминанием не было тумана или смешанных образов. Просто ничего. Словно кто-то вырезал из плёнки восемь часов и склеил края напрямую.

Позже Марьяна сотни раз пыталась восстановить промежуток. Начинала с горячего края чашки под пальцами, с кислого запаха лимона, с чужого голоса рядом. Представляла, как встаёт из-за стола, проходит лестницу, открывает дверь. Но всякий раз доходила до одного и того же места и натыкалась на ровную чёрную стену. Ни звука, ни лица, ни ощущения времени за ней не было.

Память обычно оставляет хотя бы обрывки: неловкую фразу, свет в окне, боль от неудобной позы. Здесь отсутствовали даже обрывки. Эта пустота казалась доказательством её собственной вины: если она не помнит, значит, не имеет права утверждать, что с ней произошло. Именно поэтому утром она приняла первое удобное объяснение. Устала, выпила больше, чем заметила, заснула. Обычная неосторожность была переносима. Всё остальное ещё не имело слов.

В половине восьмого утра Марьяна открыла глаза в той же гостевой комнате на втором этаже. Она лежала поверх покрывала в зелёном платье, под верхним светом, хотя за окном уже давно рассвело. Во рту стоял металлический привкус. Голова не болела, но казалась набитой ватой, такими же тяжёлыми были шея и плечи.

Сесть удалось только со второй попытки. Боковая молния на платье была застёгнута лишь до середины, и ткань сидела косо. Колготки Марьяна нашла у кресла вывернутыми наизнанку. Волосы, которые она тщательно убирала, были распущены. На сгибе левого локтя темнела круглая точка, а вокруг неё расползся небольшой синяк.

Долго разглядывать эти странности она не стала. Решила, что сама сняла колготки, забыла, а рукой обо что-то ударилась. Всё тело было настолько чужим, что хотелось лишь умыться и уехать в больницу к Никите.

На кухне Регина Львовна сидела за чашкой кофе. Она уже была одета, накрашена и причёсана так, словно ночью в доме ничего не происходило.

— Доброе утро, — сказала Марьяна. — Простите, я не помню, как легла. Я, наверное, всех напугала.

— Вы уснули за столом. Вас отвели наверх.

— Кто отвёл…