Сюрприз в заброшенной лесной избе, заставивший женщину преклонить колени
— спросила она, не поднимая глаз. «Вчера днем», — тихо ответил он. Голос его чуть окреп.
«Почему не позвал на помощь?» — спросила она. Он ничего не ответил. За окном скрипнула ветка, громко, некстати, как будто лес тоже ждал его ответа.
Агафья уверенно продолжала работать. Волчица подошла к волчонку тихо, встала над ним, обнюхала морду, бок и перевязанную лапу. Волчонок поднял голову и радостно ткнулся носом ей в шею, подтверждая, что живой.
Мать наконец-то нашла его. Она облизала его один раз, коротко, деловито, и отступила назад. Но все равно осталась рядом.
Агафья внимательно посмотрела на перевязку. Полоска ткани от рубашки имела ту же клетку, что и на рукаве Павла. Один рукав был короче другого.
Узлы были кривые, но плотные, кто-то затягивал тщательно, несколько раз, поэтому лапа не кровила. «Ты его перевязал?» — спросила она, доставая из сумки чистый бинт. Павел кивнул, не размыкая сжатых зубов.
«Когда?» — уточнила она. — Сразу, — ответил он. — Иначе бы и сдох.
Агафья на секунду остановила свои руки. Мужчина с пулей в бедре, который провел в этой избе больше суток, первым делом перевязал волчонка. Она не сказала об этом ничего вслух.
Открыла сумку шире и начала работать: промывать, тампонировать, закрывать. Умелые руки сами знали, что делать. А вот голова — совершенно нет.
Голова была занята совсем другим, и Агафья держала ее в узде с той же привычной жесткостью, с которой держала все остальное. Промывать рану было больно. Очень больно, она знала это и делала все равно, потому что иначе было нельзя.
Павел сжал зубы, и желваки на скулах обозначились резко. Он не крикнул от боли. Не попросил ее остановиться.
Говорить он начал сам, сбивчиво, не глядя на нее, а глядя в темный потолок. Волчонка он нашел три дня назад: тот попал в капкан у ручья и визжал. Мужчина его вытащил.
Капкан был крыловским, с меткой на дужке, Павел ее сразу узнал. — Федор Крылов? — Агафья остановила руки. — Он, — сказал Павел.
— Ты с ним пришел? — Нет. Он перевел уставший взгляд с потолка на стену.
— Я здесь три недели, совсем один. Случайно с ним столкнулся. Она молча продолжила свою работу.
— Я не знал, что ты… — начал он и, осекшись, поправил формулировку, — что ты здесь живешь. — Это моя деревня, — сказала она ровно, не поднимая глаз. Ответить на это было нечего, и он ничего не ответил.
В избе было слышно только то, что должно было быть слышно в работающих руках. Шелест бинта, плеск воды в жестяной кружке, легкий скрип доски под коленом. Снаружи ветер тронул угол крыши, и та откликнулась тихим долгим стоном.
Потом он сказал, глядя в потолок: «Ты совсем не изменилась». Агафья ничего на это не ответила. Она завязала последний узел и отпустила его руку.
Сильный жар начался раньше, чем она успела закончить. Сначала появилась испарина на лбу, потом дыхание изменилось, стало частым и поверхностным. Павел начал говорить несвязно, называл какие-то имена, которых она не знала, куда-то торопился в словах, потом возвращался.
«Максим, — говорил он в бреду, — скажи Максиму, что я…» Агафья положила прохладную ладонь ему на лоб. Очень горячий.
Градусов сорок, никак не меньше. «Надо было вчера, — пробормотал он. — Вчера надо было».
«Лежи тихо», — сказала она. Он немного помолчал. Потом произнес отчетливо, почти трезво: «Ты сказала, что я ничего в жизни не добьюсь».
В горле у нее что-то болезненно дернулось. Она убрала ладонь с его лба, медленно, ровно, и снова положила. Держала профессионально, контролируя температуру.
«Вот тут нужно держать руку, вот здесь нужно замерять», — говорила она себе мысленно. «Ты была права», — сказал он тихо, но очень внятно. В бреду или не в бреду — поди разбери, где проходит эта граница.
Агафья решительно встала. Ее колени протестовали, но она не обратила на это никакого внимания. Подошла к окну, нашла щель между досками, которыми оно было заколочено, и прижалась к ней.
Снаружи было темно, но не той однородной темнотой, к которой она уже привыкла за ночь. В темноте явно что-то двигалось. Что-то дальнее, за деревьями.
Потом она увидела луч фонаря: один, метрах в трехстах, не ближе. И почти сразу второй, чуть левее первого. Она посмотрела на свои часы: было три ночи.
«Твои ходят ночью?» — спросила она, не оборачиваясь. «Из-за спины, из-за жара, из-за того промежутка между сознанием и беспамятством, где люди говорят правду», — пришел ответ, — «Федор всегда ходит ночью». Их было двое, с яркими фонарями.
Они шли по просеке, она видела, как лучи качаются в такт уверенным шагам. До избы им оставалось минут двадцать, не больше. Может, даже меньше, если они хорошо знали дорогу.
Агафья отошла от окна. Посмотрела на Павла: бледного, горящего, с закрытыми глазами. На волчонка, который лежал у его плеча и смотрел на нее темными, ничего не понимающими глазами.
На дверь, одну, единственную, которая была одновременно и входом, и выходом. Потом внимательно посмотрела на сумку. Мысли пошли быстро, конкретно, без лишних слов — как идут мысли у человека, которому не впервые приходится решать задачи без хороших вариантов.
Одна дверь. Один единственный выход…
