У пустого киоска я нашла родителей без дома и впервые узнала, что натворили мой муж и его семья

— Сейчас он в опасности, — Олеся сжала мои руки сильнее. — Сегодня утром Олег говорил по телефону, что Андрей что-то прячет в кабинете. Завтра в полдень они хотят взломать дверь. Андрей должен быть в другом городе по поручению Олега. Кабинет останется пустым.

Я вытерла лицо салфеткой. Плакать было некогда.

— Ты знаешь, когда дом будет свободен?

— Раиса завтра в десять встречается с подругами. Олег повезёт её сам, потому что боится отпускать одну с драгоценностями. Они обычно возвращаются ближе к часу. У главного входа будут двое людей Грома.

— А задняя дверь?

Олеся побледнела.

— Я могу оставить её незапертой. Но если меня поймают…

— Я не позволю им добраться до тебя, — сказала я, хотя понимала, насколько мало могу обещать. — Мне нужно попасть в кабинет до Олега. Если Андрей оставил доказательства, я заберу их.

Она долго смотрела на меня. В её глазах был ужас, но и решимость человека, который слишком долго молчал.

— Я открою, — сказала она. — Только идите через служебную калитку за посёлком. Спереди вас заметят сразу.

Самым страшным было слушать о той ночи после моего ухода. Олеся не украшала рассказ. Она просто говорила: «Он не плакал тихо, Марина Викторовна. Он будто задыхался». Я представляла Андрея за запертой дверью и вспоминала, как сама, сидя в машине, называла его про себя мерзавцем. Вина не отменяла того, что я не знала правды. Но от этого не становилась легче.

После встречи с Олесей я долго не могла заставить себя ехать обратно. Сидела в машине у рынка, пока по стеклу ползли тонкие дорожки дождя, и пыталась собрать себя заново. Ненавидеть Андрея было больно, но просто. Поверить, что он сознательно принял на себя мою ненависть, было куда тяжелее. Это означало, что все мои вчерашние слова, мой взгляд, мой уход с чемоданом стали частью его пытки. Он не защищался не потому, что ему было всё равно, а потому что любая защита могла выдать правду.

Я вспоминала мелкие детали той ночи уже иначе. Его сжатая челюсть. Неподвижные руки. То, как он отвёл взгляд, когда я сказала, что он больше не мой муж. Тогда мне показалось, что он не хочет смотреть на меня из презрения. Теперь я понимала: возможно, он боялся, что в глазах сорвётся маска. И чем яснее становилась эта мысль, тем сильнее хотелось немедленно вернуться, ворваться в дом и вытащить его оттуда. Но спешка могла погубить всё, что он пытался построить.

Я закрыла глаза. В груди с болью рушилась стена ненависти, которую я успела построить, и под обломками открывалось что-то куда страшнее — вина. Я оставила Андрея одного среди волков…

Ночью я почти не спала. Утром оделась во всё тёмное: плотная кофта, джинсы, кроссовки. Перед зеркалом увидела чужую женщину — бледную, с заострившимися скулами, но глаза у неё были ясные. Это уже была не жена, раздавленная предательством. Это была жена, которая поняла, что её муж умирает от одиночества в самом центре ловушки.

По дороге я позвонила Наталье.

— Я сегодня вхожу в дом, — сказала без предисловий.

— Марина, вы в своём уме? — в трубке резко отодвинулся стул. — Там охрана криминального должника.

— Я знаю. Но у нас нет времени. Олег завтра вскроет кабинет, а возможно, уже сегодня. Олеся оставит заднюю дверь открытой.

— Подождите моих людей.

— Незнакомцев заметят. Меня — нет, если повезёт. Я знаю дом. Знаю, где не скрипит пол, где можно пройти, не попав в обзор с крыльца. Если через два часа я не позвоню, действуйте через свои контакты. Но сейчас не останавливайте меня.

Наталья выругалась вполголоса, потом заставила себя говорить ровно.

— Два часа. Ровно. Не геройствуйте. Возьмёте что найдёте — и сразу уходите.

Я оставила машину у небольшой поликлиники в соседнем квартале и пошла пешком через грязные переулки. После ночного дождя земля размокла, лужи отражали серое небо. Служебная калитка в стене посёлка была приоткрыта. Я проскользнула внутрь, пригнувшись, и оказалась на задней аллее.

Утренний путь к дому казался преступлением, хотя я шла к собственным стенам. Каждый прохожий в переулке виделся наблюдателем, каждая припаркованная машина — засадой. Я всё время проверяла отражения в витринах, прислушивалась к шагам позади, прятала лицо в воротник. Мир сузился до маршрута: поликлиника, узкий двор, мусорные баки, служебная калитка, задняя аллея. Я повторяла его в голове так, будто от правильного порядка слов зависела жизнь.

Дом стоял тихий, почти чужой. Через окна кухни не было видно движения. Я добралась до деревянной задней двери, взялась за ручку. Замок щёлкнул легко.

— Марина Викторовна!

Олеся вынырнула из-за холодильника и тут же потащила меня за перегородку…