У ЗАГСа к невесте приблизилась цыганка: «Тебе досталась чужая фата, а впереди — несчастье
И, вглядевшись в дату, Виктория почувствовала, как весь мир вокруг неё начинает медленно, головокружительно вращаться. 26 недель беременности. Дата приёма: всего неделю назад. Звон в ушах стал таким пронзительным, что заглушил все звуки праздничной суеты вокруг: смех гостей, щёлкание фотоаппаратов, приглушённую музыку, доносящуюся из динамиков. Виктория почувствовала, как холодный пот выступает на спине, стекая тонкой струйкой вдоль позвоночника, а пальцы совсем онемели, будто их окунули в ледяную воду.
На дне сумочки, под скомканным носовым платком, лежало несколько фотографий, распечатанных на обычной бумаге. С одной из них улыбался Максим, обнимая ту самую темноволосую женщину, которую Виктория только что видела на фотографии в паспорте. На заднем плане виднелись деревенская изба, старая печь и вышитые занавески. Судя по тому, как выглядел Максим, снимок был сделан не так давно, возможно, месяц или два назад, а не в далёком прошлом, до знакомства с Викторией, как можно было бы предположить.
Она перевернула фотографию и на обороте увидела короткую надпись, сделанную мужским почерком, до боли знакомым, поскольку именно этим почерком были подписаны десятки открыток и записок, которые Максим дарил ей на протяжении их отношений. «Родная моя Даша, потерпи ещё немного. Скоро всё образуется, и мы наконец сможем быть вместе открыто. Ты же знаешь, ради нашего сына мне нужны деньги, а без этой свадьбы ничего не выйдет», — писал он.
Буквы поплыли перед глазами Виктории. Строчки то расплывались, то снова обретали резкость, будто она смотрела на текст сквозь толщу воды. Ради нашего сына. Эти три слова врезались в её сознание раскалённым клеймом, выжигая всё то счастье, все те радужные мечты о будущей семейной жизни, которые она лелеяла последние полтора года.
Она прислонилась спиной к машине, чувствуя, как ноги подкашиваются, а к горлу подкатывает тошнота. Где-то в отдалении, будто сквозь толстый слой ваты, до неё донёсся весёлый смех гостей. Кто-то звал молодожёнов для очередной фотографии. Играла жизнерадостная музыка, а она стояла здесь, у этой злополучной машины, держа в руках доказательства самого страшного предательства, которое только можно было себе представить в день собственной свадьбы.
Дрожащими пальцами она снова заглянула в сумочку и обнаружила на самом дне сложенный листок, оказавшийся распечаткой банковской выписки. Цифры прыгали перед глазами, но общий смысл был предельно ясен. На протяжении последних месяцев с расчётного счёта Максима регулярно списывались крупные суммы, которые переводились на имя всё той же Дарьи Коваленко: деньги на съём жилья, на врачей, на содержание женщины, которую он прятал где-то в глуши, дожидаясь удобного момента, чтобы жениться на состоятельной невесте и получить доступ к семейному бизнесу её отца. Внезапно за спиной раздался звук приближающихся шагов, и Виктория резко захлопнула сумочку, засовывая её обратно на пол машины, откуда только что достала.
Сердце колотилось так неистово, что, казалось, вот-вот выскочит из груди, а в ушах шумела кровь, заглушая все прочие звуки. «Вика, ты чего здесь?» — раздался встревоженный голос Ирины, и Виктория обернулась; лицо её стало мертвенно-бледным. «Ира», — прошептала она. Голос её прозвучал таким чужим, таким надтреснутым, что подруга мгновенно поняла: случилось нечто ужасное.
«Она беременна. У него там женщина беременная, в деревне спрятана. Ради денег моего отца всё это устроил». Ирина в ужасе прижала ладонь ко рту, а Виктория, чувствуя, как внутри неё поднимается волна леденящей, всё сметающей на своём пути ярости, медленно перевела взгляд туда, где Максим, ничего не подозревая, всё ещё позировал перед камерами в окружении довольных гостей, улыбаясь той самой фальшивой улыбкой, которую она теперь видела совсем другими глазами.
Виктория стояла, прислонившись к машине, и чувствовала, как внутри неё бушует настоящий шторм эмоций: от парализующего ужаса до слепой всепоглощающей ярости, которая постепенно вытесняла собой всё остальное. Ирина крепко держала её за руку, пытаясь удержать на ногах, потому что колени подруги подкашивались, а взгляд стал каким-то стеклянным, отрешённым. «Вика, дыши, — шептала Ирина, вглядываясь в белое, как мел, лицо подруги. — Дыши глубже, тебе плохо станет».
«Мне уже плохо, — прошептала Виктория, чувствуя, как к горлу подкатывает горькая тошнота. — Мне так плохо, что я не понимаю, как до сих пор стою на ногах». Она снова взглянула на злополучную сумочку, лежавшую на полу машины, а затем перевела взгляд на багажник, тот самый, о котором говорила гадалка. Внутри неё зародилась отчаянная, почти маниакальная решимость довести дело до конца: узнать всю правду целиком, а не довольствоваться обрывками, найденными в чужой потрёпанной сумочке. «Мне нужно попасть в багажник», — произнесла она твёрдым, не терпящим возражений голосом, хотя внутри у неё всё содрогалось от ужаса перед тем, что она там обнаружит.
«Там должен быть тот самый чемодан, о котором говорила гадалка. Помоги мне найти ключи». «Вика, может, не сейчас», — попыталась урезонить её Ирина, но, увидев непреклонное выражение на лице подруги, осеклась и кивнула: «Хорошо, хорошо, я что-нибудь придумаю». Ирина быстрым шагом направилась к группе гостей, где всё ещё крутился водитель лимузина, вернувшийся с перекура…
