Всё село удивлялось странной крыше старушки, пока первые морозы не показали, зачем ей были нужны острые колья

Вот уже несколько недель дом Ларисы Андреевны Коваленко не давал покоя всему горному посёлку. Хозяйка, которой было пятьдесят восемь лет, по одной поднимала на крышу тщательно обструганные деревянные жерди, заостряла их и закрепляла под разными углами. Издали казалось, будто старый дом выставил наружу десятки деревянных игл и приготовился встретить невидимого врага. В промозглое ноябрьское утро, когда мёрзлая земля похрустывала под ногами, а дыхание белело в воздухе, у калитки появилась Галина Степановна. Соседки прожили рядом больше двадцати лет, однако сейчас лицо гостьи выражало не дружескую заботу, а плохо сдерживаемое возмущение.

Лариса открыла дверь не сразу. По решительному стуку она поняла, что разговор снова пойдёт о крыше.

— Лара, ты объяснишь наконец, что устроила? — вместо приветствия потребовала Галина Степановна и указала на торчащие жерди. — Катя уже неделю не приносит тебе почту. Боится проходить под стеной: вдруг одна из них свалится ей на голову. Твои письма так и лежат в отделении.

Холодный порыв дёрнул шаль на плечах хозяйки. Лариса плотнее запахнула куртку и спокойно предложила соседке войти, согреться чаем с ягодным вареньем. Та лишь отмахнулась.

— Не за чаем я пришла. Люди уже чего только не говорят. Одни решили, что после смерти Павла ты не оправилась, другие и вовсе считают тебя ненормальной. Разве здравый человек превратит собственную крышу в частокол?

Имя покойного мужа отозвалось привычной болью. Павла не стало два года назад. После него остался дом, который супруги возводили вдвоём, когда были молоды и верили, что семейное счастье можно сложить так же надёжно, как стены: бревно к бревну, венец к венцу. Лариса сцепила пальцы, не позволяя дрожи выдать её.

— Брёвна останутся, — произнесла она. — Дом мой, участок тоже мой.

— Пока местная администрация не решила иначе. За самовольную конструкцию тебе выпишут такой штраф, что мало не покажется. Моя Юля теперь делает большой крюк, лишь бы не идти мимо твоего двора. Говорит, здесь стало жутко.

Ещё недавно Ларису Андреевну уважали все вокруг. Павла считали непревзойдённым плотником, а она помогала при храме, устраивала благотворительные ярмарки и пекла пироги к общим праздникам. Теперь многолетнюю добрую славу перечеркнуло одно слово — «сумасшедшая».

— Я не потеряла рассудок и колдовством не занимаюсь.

— Тогда скажи, зачем всё это? Одни думают, что ты от нечистой силы отгораживаешься, другие говорят о каком-то новом ремонте, третьи уже придумали тайное общество.

Лариса взглянула на кровлю. На фоне низких туч острые вершины казались особенно строгими. Каждую жердь она выбирала сама, каждый срез проверяла по собственным замерам, а расстояния между опорами измеряла не один раз. Здесь не было ни случайности, ни прихоти.

— Это защита.

— От чего?

— От того, что скоро придёт.

Галина Степановна отступила, будто услышала окончательное подтверждение своим подозрениям. Посоветовав соседке обратиться к врачу в ближайшем большом городе, она ушла. Лариса заперла дверь, прислонилась к ней спиной и долго не двигалась. За окном две женщины у колодца оживлённо переговаривались и то и дело поглядывали на её крышу. В маленьком посёлке слухи всегда обгоняли ветер.

На кухне она поставила на плиту эмалированный чайник со сколом у носика. Павел много раз обещал заменить его, но не успел. На массивной столешнице по-прежнему виднелся круг от его любимой кружки, а рядом тянулись царапины от ножа, которым он каждое утро нарезал хлеб. Почти три десятилетия совместной жизни оставили следы на каждой вещи. Телефонный звонок прозвучал так резко, что Лариса вздрогнула. В трубке послышался встревоженный голос дочери.

За последние недели крыша забрала у Ларисы почти все силы. Она сама отбирала сухую древесину, поднимала заготовки, снова и снова проверяла расстояния и закрепляла каждую деталь так, как они с Павлом когда-то обсуждали. Пальцы болели, плечи ныли, по вечерам трудно было разогнуть спину. Но остановиться она не могла. Стоило закрыть глаза, как появлялись тот же рёв и ясная картина дома, способного устоять лишь при точном расположении острых опор. Именно поэтому ни насмешки, ни одиночество не заставляли её отказаться от работы. Она боялась не соседских разговоров — страшнее было опоздать.

— Мама, нам надо серьёзно поговорить…