Вдова каждый день приносила на могилу мужа свежие цветы, но они бесследно исчезали

Звони, — Галина выпустила струю дыма в сторону массивного памятника. — Только здесь связь через раз ловит. И не поедут они сюда из-за травы.

Мария молчала. Большой палец продолжал давить на трещину часов.

— Мороз обещают под утро. Минус два градуса, — Галина стряхнула пепел. — К рассвету твои гвоздики превратятся в черные гнилые тряпки. Лед разорвет стебли. Их только в мусорный бак потом. А так — я концы наискосок подрезаю, таблетку аспирина в воду кидаю. Они сутки еще стоят в вазоне на витрине. Как свежие.

Где-то далеко, за высокой бетонной стеной некрополя, простучал товарный поезд. Колеса мерно били по стыкам рельсов. Этот механический звук всегда сопровождал вечера Марии на пустой кухне, когда она пила пустой чай из термоса.

— Я покупала их у тебя. Тринадцать дней подряд.

— Знаю, — Галина затянулась, конец сигареты вспыхнул красным. — Иногда твои же, иногда с соседних участков. Ты не замечала. Никто не замечает, когда горе глаза застилает. Остапчуку сто рублей с каждого букета за то, что в журнале обхода пусто, камера на восточной аллее «не работает», а свет у хозяйственного двора не включается. Мне — двести. В месяц набегает на выживание.

Мария сделала шаг вперед. Нагнулась. Ее рука без перчатки легла на холодные, скользкие стебли в ведре. Она медленно потянула цветы на себя. Ледяная вода потекла по пальцам, забираясь под рукав куртки, проникая в шерсть свитера. Холод обжег кожу.

Галина не сопротивлялась. Она докурила, бросила окурок под ноги и растерла его подошвой сапога.

— Думаешь, я от хорошей жизни по ночам среди могил ползаю? — сухо произнесла она, поднимая пустое ведро. — У меня муж после инсульта лежит седьмой год. Правая сторона парализована. Под себя ходит. Пеленки впитывающие стоят полторы тысячи за пачку. Государство матрас противопролежневый выдать должно было еще в прошлом году. Очередь, говорят, финансирования нет. А у него пролежни до кости гниют. Запах в квартире стоит такой, что хлорка не перебивает. Я давно уже не считаю, где чужое горе, где мое.

Цветочница поправила сползший шарф.

— Мертвым цветы не нужны, Мария. А живому человеку они гнить заживо не дают.

Она повернулась и тяжело пошла по девятому ряду в сторону главной аллеи. Ее силуэт постепенно растворялся в густой темноте. Шаги стихали, превращаясь в равномерный шелест.

Мария осталась одна. Она сжимала в онемевшей руке мокрые гвоздики. Подошла к оседающему холмику земли. Нащупала в темноте пластиковую вазу, опустила цветы обратно. Вода тихо плеснулась через край. Ветер усилился, забираясь под воротник.

Возмущаться было бессмысленно. Система не понимала слез. Система понимала только факты, задокументированные и неопровержимые. Завод, сэкономивший на замене деталей пресса. Юрист с готовыми бумагами об отказе от претензий. Полиция, не видящая состава преступления. И Галина, выживающая за счет чужой боли. Круговорот, в котором нет места справедливости, только сухая математика выживания.

Мария провела ладонью по перекладине деревянного креста. Древесина была шершавой и ледяной. Охранять эти цветы каждую ночь бессмысленно. Завтра Галина просто не придет к этому участку, а Остапчук включит свет у хозяйственного двора и сделает запись в журнале обхода.

Она поднялась. Опустила фонарик в карман. И пошла по следам Галины.

Гравий хрустел под ногами. Она двигалась параллельно главной аллее, скрываясь в тени разросшихся туй. Будка Остапчука у центральных ворот светилась тусклым желтым квадратом. Но следы резиновых сапог Галины на влажной земле вели не туда. Они уводили вправо, за длинное кирпичное здание администрации кладбища, к хозяйственному двору, скрытому за высоким забором из профнастила.

Мария остановилась за углом гаража для тракторов. Пахло соляркой и мокрой ржавчиной.

Впереди, у пристройки из серого шлакоблока, горела единственная пыльная лампочка. Под ней стояла Галина. И она была не одна.

Возле открытых металлических ворот пристройки стоял старый грузовой микроавтобус с тонированными стеклами. Задние двери были распахнуты. Внутри просторного кузова, освещенного тусклым плафоном, не было пустых мест. Там лежали десятки свежих букетов, массивные корзины с розами и пластиковые венки.

Остапчук, набросив поверх формы старый ватник, молча принимал у Галины ведра и сортировал цветы, перекладывая их в картонные коробки.

— Слабо сегодня, Галка, — хрипло произнес охранник, вытирая нос грязным рукавом. — Со свежих кварталов почти ничего. С шестого участка только лилии забрал, да и те подмороженные.

— С сорок второго больше не берем, — ответила Галина, ставя пустые ведра на асфальт.

— Чего так?