Вдова каждый день приносила на могилу мужа свежие цветы, но они бесследно исчезали

— Вдова там сидит. Караулит.

Из глубины пристройки, шагая по бетонному полу, вышел третий человек. Крупный мужчина в дорогой кожаной куртке. Мария прижалась спиной к ледяному кирпичу гаража, вглядываясь в его лицо. Свет пыльной лампочки блеснул на стеклах очков в тонкой металлической оправе.

Это был Звягинцев.

В руках директор кладбища держал планшет с закрепленными листами бумаги и ручку.

— Значит так, — голос Звягинцева звучал ровно и по-деловому. — Завтра две богатые процессии на центральной. К ночи площадки должны быть чистые. Ленты — в мусор, каркасы — отдельно, живое — на базу. Товар не должен пропадать.

Мария вжалась в ледяной кирпич гаража. Шершавая поверхность оцарапала плечо сквозь ткань куртки. Двигатель микроавтобуса фыркнул, выбросив густое облако сизого выхлопа. Запах сгоревшей солярки на мгновение перебил густой, сладковатый аромат срезанных лилий и хризантем. Звягинцев с силой захлопнул задние двери. Щелкнул металлический замок.

Она не стала ждать, пока машина тронется с места. Медленно, перенося вес с носка на пятку, чтобы не хрустнул гравий, Мария двинулась вдоль стены обратно к спасительной темноте аллей. Пальцы правой руки в кармане до боли сжали часы. Острые края трещины на циферблате привычно впились в подушечку. 14:15. Время застыло, но механизм продолжал работать. Не в часах. Здесь, на этих сорока гектарах земли.

Дома Мария не зажигала свет. Она села на табурет в темной кухне, положив руки на стол. За окном мерцал неисправный уличный фонарь. Желтый свет выхватывал из полумрака потертую клеенку, пустую чашку, металлическую хлебницу. Возмущаться было бессмысленно.

Утро началось с резкого звонка будильника.

Цех пошива спецодежды гудел, как трансформаторная будка. Вибрация от десятков промышленных машин передавалась через бетонный пол прямо в подошвы ботинок. Воздух был густым от мелкой ворсистой пыли, которая оседала на волосах, забивалась в нос, скрипела на зубах. Мария гнала ровную двойную строчку по плотной синей сарже. Игла пробивала ткань с пулеметной скоростью. Вжик-вжик-вжик. Педаль под ногой вниз. Сдвиг тяжелого полотна. Педаль.

Она шила комбинезоны для рабочих. Точно такие же, в каком был Виктор в свою последнюю смену. Синяя ткань, широкие светоотражающие полосы на рукавах, глубокие накладные карманы. Пятьдесят курток за смену. Норма. Пальцы двигались автоматически, направляя ткань под лапку машины. В голове выстраивалась математика. Слова участкового, к которому она ходила полгода назад: «Нет видео — нет дела. Слова к протоколу не пришьешь».

В обеденный перерыв Мария не пошла в столовую. Она вышла за проходную фабрики и направилась к длинному ряду ларьков у станции электрички.

Над узкой металлической дверью мигала красная неоновая вывеска. Внутри помещения пахло старой бумагой и дешевым мужским одеколоном. За толстым стеклом сидел тучный оценщик в мятой рубашке. Он смотрел в монитор смартфона, медленно пережевывая жвачку.

Мария подошла к лотку. Левая рука легла на поцарапанную столешницу. Пальцы правой руки медленно потянули гладкий золотой ободок с безымянного пальца. Кольцо шло туго, цепляясь за сустав. Кожа покраснела. Наконец, металл соскользнул. На пальце осталась глубокая, мертвенно-бледная вмятина — полоска пустоты, не загоравшая на солнце.

Она положила кольцо в металлический лоток. Толкнула его под пуленепробиваемое стекло. Оценщик нехотя взял кольцо пинцетом, поднес к глазу лупу. Капнул реактивом. Кивнул.

— Три грамма. Пятьдесят восьмая проба. На руки восемнадцать тысяч. Оформляем?