Я думал, что хищник выводит меня в засаду стаи. Неожиданная развязка одного очень странного патрулирования

Матвеич шел по следу, который мог прочитать только он. Примятая травинка, сломанный папоротник, почти невидимые царапины на мху от когтей. Он видел, как Седой уводил семью.

Мать шла сзади, хромая. Волчата бежали между ними, испуганные, сбившиеся в кучу. А Седой вел уверенно, быстро, не оставляя лишних следов.

Он знал, что их ищут. Через час Матвеич нашел их. В расщелине между двумя гранитными валунами, поросшими мхом.

Узкий лаз, за которым была небольшая сухая пещера. Он увидел только кончик хвоста Седого. Волк лежал у входа, закрывая его своим телом.

Он не рычал. Он ждал. Матвеич не стал подходить.

Он обошел скалы и поднялся наверх на гранитный уступ, с которого открывался вид на всю низину. Он лег на живот, достал из кармана старый армейский бинокль и стал смотреть. Он ждал почти два часа, неподвижно, как камень, как часть этой скалы.

И он увидел его. Городской двигался по лесу как профессионал, не как тот наглый делец, каким был три недели назад, а как охотник. Бесшумно, от дерева к дереву, в камуфляже, который полностью сливался с лесом.

На плече тот же карабин, но теперь на нем был глушитель и оптика. Он не просто искал, он выслеживал. Он знал, что они где-то здесь.

Его лицо было другим: не злым, не испуганным — сосредоточенным, холодным, как сталь капкана. Это была уже не охота за шкурами. Это была месть за унижение, за страх, который он испытал тогда в овраге.

За то, что старик и волк посмели его победить. Городской остановился, достал бинокль, начал осматривать скалы. Медленно, сектор за сектором.

Матвеич замер. Он знал, что его не видно. Он лежал в тени, слившись с серым мхом.

Но сердце колотилось так, что казалось, браконьер услышит его стук через весь лес. Линзы бинокля скользнули по уступу, где лежал Матвеич. Прошли мимо и остановились на расщелине.

На том самом месте, где был вход в пещеру. Городской опустил бинокль, на его лице появилась улыбка. Хищная, безрадостная улыбка волка, загнавшего добычу.

Он нашел. Он нашел их. Он медленно снял карабин с плеча, проверил затвор и начал двигаться к скалам.

Не торопясь, как палач, идущий к эшафоту. Матвеич смотрел на это сквозь линзы своего бинокля. Он видел прицел на карабине.

Видел палец, который лег на спусковой крючок. Видел кончик хвоста Седого в расщелине. Он был в трехстах метрах.

Идеальная дистанция для снайпера. Безнадежная дистанция для старика с двустволкой, заряженной картечью. Он не успевал.

Он ничего не мог сделать. В этот момент в кармане его штормовки завибрировал телефон. Он чуть не вскрикнул от неожиданности.

Дрожащими руками достал его. Сообщение от Павла. Три слова и фотография.

Слова были: «Матвеич. Он не один». А на фотографии, снятой на камеру телефона через окуляр бинокля, был Петрович.

Он сидел в засаде в ста метрах от Городского на другой стороне низины. И его старая одностволка была направлена не на скалы. Она была направлена в спину его напарника.

Бинокль дрогнул в руках Матвеича. Картинка смазалась, потом снова стала четкой. Петрович сидел на корточках за гнилым стволом упавшей осины.

Его лицо даже на таком расстоянии было маской. Смесь страха, пота и какой-то отчаянной последней решимости. Его старая ржавая одностволка, из которой он, наверное, бил уток на пруду, сейчас была направлена в центр спины человека, которого он называл напарником.

Два ствола. Два прицела. Две цели. И между ними невидимая, натянутая до звона нить, которая вот-вот должна была лопнуть.

Матвеич перевел бинокль обратно на Городского. Тот не видел, не чувствовал. Вся его вселенная сузилась до точки в оптическом прицеле…