Я думала, что обвела 70-летнего мужа вокруг пальца. Сюрприз, который ждал меня

— Савельева против Главного следственного управления. Заходите.

Зал был тесным. Деревянные панели на стенах потемнели от времени. Судья Ильин, тучный мужчина с одутловатым, серым лицом, перебирал бумаги на высоком столе.

Алина подошла к стойке для заявителей. Положила перед собой синюю папку. Кузьмин, Ткаченко и Инна Соколова заняли места напротив.

— Слушается апелляция на наложение обеспечительных мер, — голос судьи Ильина звучал как скрип несмазанной телеги. Он даже не поднял глаз. — Истец Савельева, слушаем вас. Коротко и по существу.

Алина потянула резинку папки.

— Ваша честь, — голос Алины был ровным, без единой вибрации. Звук разносился в идеальной тишине зала. — Вчерашнее решение следствия об аресте активов и сегодняшние действия по аннулированию моих генеральных доверенностей базируются на медицинском заключении клиники «Медикал Групп». Я предоставляю выписку из реестра. У клиники нет лицензии. Заключение фиктивно. Опекунство незаконно. Все действия следствия подлежат немедленной отмене.

Она положила три теплых листа на край стола секретаря. Секретарь взяла их, шурша бумагой, и передала судье.

Кузьмин продолжал стоять, опираясь руками о барьер. Его спина была идеально прямой. Он не смотрел на документы. Он смотрел на Алину.

Судья Ильин надел очки в роговой оправе. Долго смотрел в листы. В зале было слышно только гудение старой батареи отопления. Затем судья медленно снял очки и положил их поверх выписки.

— Документы приобщаются к делу, — сухо сказал Ильин. Он перевел тяжелый взгляд на Алину. — Но суд вынужден оставить ваше ходатайство без рассмотрения, гражданка Савельева.

Алина замерла. Пальцы левой руки с силой впились в край синего картона.

— Законность опекунства больше не имеет юридического значения, — судья взял со стола бланк с красной диагональной полосой, полученный, видимо, за два часа до начала заседания. — В двенадцать тридцать поступил официальный рапорт от патрульной службы. Карета скорой помощи, перевозившая Виктора Соколова из особняка по распоряжению опекуна, была обнаружена на заброшенном участке трассы М-4. Пациент мертв. Аппараты жизнеобеспечения были отключены вручную. Заведено дело об убийстве. И вы, Савельева, являетесь единственной подозреваемой.

Запястья обожгло льдом. Два сухих металлических щелчка слились в один звук. Зубья наручников намертво впились в кожу, пережав вены. Алина стояла у стойки заявителей. Руки были стянуты за спиной. Судья Ильин не смотрел в ее сторону. Он методично складывал бумаги в ровную стопку. Синяя картонная папка осталась лежать на поцарапанном лакированном дереве барьера. Ткаченко грубо толкнул Алину в плечо. Подошвы ее ботинок заскользили по стертому дубовому паркету.

Воздух в камере изолятора временного содержания имел физическую плотность. Он состоял из запахов немытых тел, хлорной извести, кислой капусты и въевшегося в стены страха. Алина сидела на прикрученной к полу железной койке. Матраса не было. Только голые металлические полосы. Прошло сорок восемь часов. Трое суток без сна. Взгляд фиксировал детали: облупившаяся зеленая краска на стене, капля конденсата, медленно ползущая по ржавой трубе, глубокие борозды на металлической двери.

В замке лязгнул ключ. Тяжелая дверь со скрипом отворилась. Конвоир молча кивнул в коридор.

Допросная комната на третьем этаже встретила ее резким светом лампы без абажура. Окно было забрано частой решеткой. За столом, прикрученным к полу анкерными болтами, сидел Ткаченко. Перед ним лежала пепельница с окурками и пухлая папка уголовного дела. В углу, на шатком стуле, расположился Кузьмин. Его темно-синий кашемировый костюм выглядел неуместно на фоне обшарпанных серых стен.

Конвоир снял с Алины наручники. Кровь с болью хлынула в онемевшие кисти. Она села на деревянный табурет. Положила руки на колени. Спина идеально прямая.

— Чистосердечное признание экономит время, Савельева, — Ткаченко выпустил струю едкого дыма в потолок. — Соколов был отключен от инфузомата вручную. На трубках ваши отпечатки пальцев. Мотив железобетонный — сохранение контроля над активами фонда. Суд даст пятнадцать лет.

Кузьмин подался вперед. Ножки его стула скрипнули по бетону…