Я платила ипотеку и коммуналку, пока муж тайно копил деньги совсем не на семью

София положила руку ей на локоть.

Левченко ответил спокойно:

— На данный момент оснований для этого я не вижу. Но вы должны понимать, Гордиенко пытается смягчить своё положение. Он даёт показания активно, иногда противоречиво. Нам нужно отделить факты от попыток переложить ответственность.

— Он сказал, что я всё знала, — повторила Олена.

— Он сказал много. Не всё, что говорит подозреваемый, становится правдой.

Когда они вышли из здания, ноги у Олены дрожали. На улице было пасмурно, ветер гонял по тротуару сухие листья. София держала её под руку, хотя Олена не просила.

— Он хотел меня посадить вместо себя, — сказала она, глядя перед собой.

— Не вместо. Вместе. Такие люди не думают категориями «вместо». Они просто хватают ближайшего человека и тащат вниз.

— Я жила с ним пять лет. Я спала рядом с человеком, который обманывал пенсионеров, знакомых, чужих людей… меня. И я ничего не видела.

— Ты видела то, что он показывал. Он не был глупым. Он умел строить образ.

— Я была слепой.

— Ты была доверчивой. Это не преступление.

— Иногда кажется, что преступление.

София остановилась и повернула её к себе.

— Нет. Преступление — обманывать. Пользоваться любовью. Воровать. Подставлять. А доверять человеку, которого любишь, — не преступление.

Олена закрыла лицо руками. Слёз не было. Только пустота, в которую падали новые факты и не достигали дна.

Дома София осталась с ней на несколько дней. Они снова пересмотрели документы, сделали дополнительные копии, подготовили официальный пакет для следствия. Олена ходила по квартире среди строительных материалов, но теперь ремонт казался каким-то далёким, почти чужим. Ещё вчера самым важным было выбрать плитку. Сегодня — доказать, что она не мошенница.

Вечером они сидели на кухне. За окном моросил дождь.

— Что ему грозит? — спросила Олена.

— Если ущерб большой, если потерпевших много, если подтвердится его роль в схеме, срок может быть серьёзным, — сказала София. — Несколько лет точно. Может, больше.

— А ты думаешь, он виноват?

София посмотрела на неё внимательно.

— Я думаю, что случайно на такой должности в пирамиде не оказываются. И случайно людей не убеждают нести туда деньги. Он мог не быть главным организатором, но он точно был частью механизма.

Олена долго молчала.

— Я не жалею его, — сказала она. — И от этого мне страшно.

— Почему?

— Потому что раньше я жалела всех. Его, его мать, покупателей, сотрудников, соседей. Всех, кроме себя.

— Может, это не жестокость. Может, ты просто впервые поставила себя в список людей, которых тоже надо жалеть.

Через день пришла Раиса Николаевна.

Олена увидела её в глазок и сначала решила не открывать. Но женщина стояла не так, как раньше. Не как командир, пришедший навести порядок. Она держалась за стену, плечи были опущены, лицо без косметики казалось старым, опухшим от слёз. Взгляд был красный, воспалённый.

София вышла в прихожую.

— Не открывай.

— Я хочу услышать, что она скажет.

— Зачем?

— Не знаю.

Олена открыла дверь, но София осталась рядом.

— Что вам нужно?

Раиса Николаевна подняла глаза.

— Пусти.

— Нет. Говорите здесь.

— Он погибнет, — сказала свекровь. Голос её был сиплым, сломанным. — Ты должна помочь.

— Кому?

— Артёмчику. Кому же ещё?

София холодно усмехнулась.

— Ожидаемо.

Раиса Николаевна будто не слышала её.

— Забери свои заявления. Скажи, что всё это недоразумение. Что ты перепутала. Что деньги были семейные. Что он хороший муж.

Олена смотрела на неё и чувствовала не злость, а усталое удивление.

— Его задержали не из-за моих заявлений. Там дело о финансовой пирамиде. Пострадавших много.

— Неправда! — резко сказала Раиса Николаевна. — Его подставили. Он доверчивый. Он всегда всем верил. Эти люди воспользовались им.

— Он был заместителем коммерческого директора.

— Бумажки! — отмахнулась она. — Ты же знаешь, как сейчас всё оформляют. Попросили подписать, он подписал. Он не разбирается.

— Зато он прекрасно разбирался, как настроить перевод с моей карты.

Лицо Раисы Николаевны исказилось.

— Опять ты о себе.

— А о ком мне говорить? О вашем взрослом сыне, которого вы до сих пор называете мальчиком?

— Он мальчик для меня! — крикнула она. — Мой сын! Моя кровь! Ты обязана его спасти!

— Я никому ничего не обязана.

— Обязана! — Раиса Николаевна вдруг шагнула вперёд. — Ты можешь сказать, что это ты его уговорила. Что ты знала, куда идут деньги. Ты же умная, у тебя работа, ты с документами разбираешься. Скажешь, что он не понимал, а ты…

София резко вышла вперёд.

— Вы сейчас предлагаете моей сестре оговорить себя, чтобы спасти вашего сына?

Раиса Николаевна осеклась, но лишь на мгновение.

— Ей ничего не будет. Она женщина. Её пожалеют. А он там не выживет. Он нежный, он слабый, у него здоровье…

— У людей, которых он обманул, тоже было здоровье, — тихо сказала Олена. — У них были сбережения, планы, доверие. Он у них всё забрал.

— Не смей! — свекровь дрожала вся. — Ты не знаешь моего сына!

— Я как раз наконец узнала.

Раиса Николаевна закрыла лицо руками и заплакала. Плач был некрасивым, тяжёлым, с хриплыми вдохами.

— Он же тебя любил, — всхлипывала она. — Любил по-своему. Просто запутался. Просто хотел лучшей жизни. Все хотят лучшей жизни.

— Не все ради этого крадут.

— Ты каменная, — прошептала Раиса Николаевна, опуская руки. — У тебя сердца нет.

— Возможно. Вы долго его проверяли на прочность.

В этот момент свекровь будто снова стала прежней. Слёзы высохли мгновенно, лицо перекосилось ненавистью.

— Я тебя прокляну, — сказала она тихо. — Ты будешь несчастна. Всё, что ты построишь, рухнет.

София взяла телефон…