Я уже собирала вещи мужа, уверенная, что он растратил наши сбережения. Деталь, лишившая нас дара речи

— жестко, чеканя каждое слово, спросил Руслан, выступая вперед.

— Часть я уже отдала в банк, долги погасила… Часть потратила на вещи, чтобы подозрения отвести. Миллион двести тысяч осталось… Они у меня дома лежат, в шкафу, в обувной коробке из-под зимних сапог…

— Значит так, чтобы завтра ровно в девять утра эта коробка с миллионом двести была здесь, — сказал полицейский, захлопывая свою папку и поднимаясь со стула. Его тон не терпел возражений. — И настоятельно советую вам, гражданка, больше так никогда не делать. В следующий раз, если на вас поступит хоть одно заявление, наш разговор пойдет в совершенно другом месте и с другими последствиями. А оставшуюся сумму, почти миллион, вы будете выплачивать этой семье ежемесячно. С распиской.

Марину выставили вон в тот же вечер. Она уходила молча, опустив голову, сжимая в руках свое дорогое пальто. Деньги она действительно вернула на следующее же утро — принесла ту самую потрепанную картонную коробку из-под обуви, в которой лежал ровно миллион двести тысяч рублей. Остальные девятьсот тысяч она со слезами на глазах пообещала отдавать равными частями каждый месяц. Перед тем как она навсегда покинула их дом, участковый заставил ее написать подробную, нотариально заверенную расписку с четким указанием всей суммы долга и жестких сроков возврата до копейки. Олеся официальное заявление о краже писать не стала. То ли всё-таки пожалела подругу детства, не желая ломать ей жизнь тюрьмой, то ли просто слишком устала от всей этой грязи, лжи и эмоциональных качелей последних дней.

Поздней ночью, когда все страсти улеглись и квартира погрузилась в тишину, они с Русланом сидели вдвоем на маленькой кухне. Перед ними стояли две чашки давно остывшего, нетронутого зеленого чая. Олеся, подперев голову рукой, молча смотрела на своего мужа. Она смотрела на его невероятно усталые, покрасневшие глаза, на глубокие морщины, прорезавшие лоб, на первую серебристую седину, которая так явно, отчетливо проступила в его густых темных волосах на висках всего за эти несколько бесконечных дней настоящего ада, который она сама же ему и устроила.

— Прости меня, — сказала она наконец очень тихо, и голос ее задрожал от нахлынувшей нежности и чувства вины. — Я дура. Самая последняя, слепая дура на свете. Я поверила чужому человеку, а не тебе.

Руслан слабо, но тепло усмехнулся уголками губ. Он протянул через стол свою большую, мозолистую руку и ласково потрепал ее по растрепанным волосам.

— Дура. Это факт. Но зато моя дура. Любимая.

— Скажи честно, как ты меня не убил за эти сумасшедшие дни? За то, что я тебе наговорила?