За ужин на двоих вдовцу выставили счёт на 41 тысячу

— Сынок, нужно меню и мой счёт. Распечатай за двадцатое, стол седьмой. Запись в программе осталась. Ирина тебе поможет.

Ирина не двинулась с места. За счётом сходила другая девушка, совсем ещё молоденькая. Бумагу Артём взял обеими руками, но удержать её ровно не мог: край мелко трясся.

— Прочитай нам, — сказал я. — Вслух, чтобы и за соседним столом разобрали. Громко ты умеешь.

— Две порции борща… две порции пожарских котлет. Чай. Медовик… — Голос у него то и дело срывался.

— Это на сколько?

— Шесть тысяч двести.

— Продолжай.

— За стол номер семь депозит… Пятнадцать тысяч.

— О котором меня не предупредили. Артём, ты же при мне спрятал табличку в фартук. А я без очков не разобрал, что на ней.

Я поднял руку, повернулся к сотрудникам у стены.

— Есть здесь кто-нибудь, кто знает этот стол?

Молчание.

Только в кухонной двери появилась Галина Сергеевна; вытирая ладони о резиновый фартук, она сказала:

— Я знаю.

— И мне он знаком, — сказал я. — Тридцать лет здесь ставили табличку «Занят». За ним мог бесплатно поесть всякий голодный. Это придумала женщина, именем которой назван ваш ресторан. Теперь её имя над дверью латиницей. Артём, дальше.

— Красное вино… Девять тысяч восемьсот.

— Не заказывал я этого вина. И не пил.

Он смотрел на лист и больше ничего не произносил.

— Читай, — сказал я.

— Сервировка второй персоны. Три тысячи пятьсот, — едва удалось ему выговорить.

— Так вы назвали мою жену, Анну Михайловну, — сказал я, обращаясь ко всему залу. — Два года её нет. В субботу исполнилось сорок лет нашей свадьбе. Я поставил напротив тарелку, и за это мне начислили три тысячи пятьсот. А ваш официант сказал бармену, что дед ужинает с привидением.

Артём опустил листок. По щеке прошла слеза, он не стал её вытирать.

Андрей шагнул к нам уже с деловым, озабоченным лицом. Успел собраться.

— Безобразие, Степан Анатольевич. Обязательно разберусь. Сегодня же уволю всех виновных. Ваши деньги вернут, я сам этим займусь.

— Не торопись. Тут ещё кое-что осталось прочитать. Теперь тебе.

Из нагрудного кармана я вынул чек чёрного терминала, расправил сгибы и положил перед Андреем на скатерть.

— Посмотри, Андрюша, — продолжил я. — Сумму не надо. Прочитай, кому ушла моя оплата.

Он взглянул на чек, и словно воздух стал из него выходить. Однако сдался не сразу.

— Это связано с обслуживанием. Банк менял условия, пришлось временно оформить на меня, иначе касса бы встала. Я вам собирался…

Договорить он не успел. Через парадную дверь вошла Валерия Петровна. Серое пальто, к груди прижаты три папки; следом — Николай Константинович. Андрей испугался не документов, а её самой. С бумагами ещё можно спорить. Но попробуй поспорь с Валерией Петровной, помнившей каждую копейку за двадцать пять лет.

Она прошла к нам и положила на стол все три папки.

— Здравствуй, Андрей. Четырнадцать миллионов триста тысяч. Дважды пересчитала.

Андрей осторожно взял меня за локоть. Так он водил меня по больничному коридору. Заговорил тише:

— Степан Анатольевич, сердцу вредно. Пойдёмте в кабинет, спокойно поговорим вдвоём. Я объясню всё. Вы только не волнуйтесь.

Я убрал его руку.

— Два года я не волновался, Андрюша. Дороговато обошлось. Сегодня уж позволю себе.

Владислав Борисович потянулся за кожаной папкой и стал вставать.

— Тогда я в другой раз. Вам, вижу, нужно свои внутренние дела обсудить.

— Останьтесь сидеть, Владислав Борисович, — негромко остановил его Николай Константинович. — Здесь и о вас документы. О вашем порошковом борще. О цене помещения тоже.

Покупатель вернулся на стул.

— Вчера у нотариуса я отозвал доверенность, — сказал я. — Больше, Андрей, ты не можешь здесь ни подписывать бумаги, ни отдавать распоряжения, ни увольнять людей. Сегодня ресторан не открываем. Сотрудников прошу пока не расходиться: послушайте, вам это пригодится.

Я думал, он продолжит оправдываться. Или начнёт просить, может, заплачет. Смеха я не ждал.

Андрей засмеялся зло и сухо. Рванул с шеи галстук, бросил на стол. За двадцать два года он ни разу не говорил со мной таким голосом.

— Ну, рассказывайте, Степан Анатольевич. Давайте! Вы ведь любите про Батон…