Она возвращалась домой с тяжёлыми сумками, не подозревая, что услышит в дороге слова, которые всё объяснят

Ручки пакетов впивались Марте в пальцы так жестоко, будто она несла не крупу, хлеб и дешёвую курицу, а мокрые булыжники с самого дна той ямы, куда её жизнь медленно сползала последние годы.

Она перехватила сумки поудобнее, но легче не стало. Тонкий пластик, скрученный узлом, оставил на ладонях белые вдавленные полосы; к вечеру они обязательно покраснеют и начнут ныть, особенно под водой. Правда, горячей воды дома всё равно не будет: на подъездной двери ещё утром висело объявление о очередном отключении, третьем за месяц. Обещали вернуть завтра ближе к обеду, но Марта давно не верила таким обещаниям — ни коммунальным, ни человеческим.

Остановка была продута насквозь. В мутном стекле павильона отражалась усталая женщина с тусклыми волосами, в пальто, которое давно потеряло форму, и с лицом, на котором день оставил серый налёт. Марте было тридцать четыре. Она повторила это про себя без всякой интонации, будто называла чужую дату из документа: тридцать четыре года, восемь часов на складе, две пересадки до дома, сумки, чек в кармане и муж, который второй год подряд почти не вставал с дивана.

Должность у неё звучала прилично — кладовщица-приёмщица. Но за этим названием прятались коробки, накладные, пересчёты, чужое раздражение, сорванные поставки, вечная пыль в горле и улыбки, которые приходилось натягивать перед водителями, будто она сама виновата в их опозданиях. К концу смены ноги гудели так, словно внутри костей поселился тихий мотор.

Богдан когда-то пах совсем другой жизнью — стружкой, известкой, машинным маслом. До свадьбы он работал в строительной бригаде, приходил с мозолистыми руками, смеялся легко, и Марта тогда думала: вот он, мужчина, рядом с которым можно не бояться. Потом закрылась фирма. Потом была другая работа, недолгая. Потом ещё одна неудача. А после он будто остановился. Сначала говорил: «Передохну пару недель». Потом: «Не берут сейчас нормальных». Потом перестал объяснять.

Маршрутка появилась из-за поворота, выпустила серое облако выхлопа и с визгом притормозила у остановки. Марта протиснулась внутрь, прижимая пакеты к себе, как добычу, которую нельзя уронить. В салоне было не так тесно, как утром: вечерняя толпа уже схлынула, остались редкие пассажиры с одинаково усталыми лицами. Она устроилась у окна, поставила сумки между ног и коснулась виском холодного стекла.

До первой пересадки — минут двадцать, до второй — ещё пятнадцать. Один и тот же путь каждый день, туда и обратно, будто её кто-то заводил ключиком и выпускал по кругу. Марта закрыла глаза, надеясь хотя бы на несколько минут перестать думать о грязной раковине, пустом кошельке и Богдане, который наверняка сейчас лежит перед телевизором с видом человека, занятого чем-то крайне важным…