Заключённый демонстративно выбросил его еду, не подозревая, что уже через минуту ситуация резко изменится
Первую официальную бумагу во время изоляции Ковалёв написал не о собственной миске, унижении или мокрых сапогах. Он подробно описал неисправность раскройного стола: сорванную тягу, отсутствие фиксатора прижимной планки и защитного ограждения, указал дату происшествия, время, фамилию Пахомова и характер травмы. Дежурный предложил оставить лист на столе — его якобы передадут позже. Андрей отказался отдавать заявление без регистрации и сослался на журнал учёта обращений, куда документ обязаны внести в день поступления.
Ему пришлось повторить требование несколько раз, прежде чем назвали входящий номер 41/2 от 9 апреля. Вернувшись в барак, он достал клетчатую тетрадь и печатными цифрами внёс номер под предыдущей записью. Четыре дня спустя на швейный участок привезли исправную тягу и установили ограждение. Мастер ходил раздражённый и предупреждал, что из-за одного умника теперь начнутся проверки. Лёнчик весь вечер держал в здоровой руке алюминиевую кружку с вмятиной. Вернуть её хозяину открыто он не решался, оставить себе тоже не мог, поэтому спрятал под койку и накрыл тряпкой.
В ту же ночь Резаный стоял один под синим ночником у пустой рамы зеркала. Он держал правую кисть под холодной струёй и снова и снова пытался согнуть большой палец. Тот доходил лишь до половины и упирался, словно внутри стоял ограничитель. Так происходило каждую ночь почти три года, но никто об этом не знал. Гипс ему действительно наложили зимой и сняли уже через три недели: приближался суд, и требовалось выглядеть здоровым. Хирург тогда произнёс почти те же слова, которые Ковалёв сказал за несколько секунд посреди умывальника.
Закрыв воду, Гнездилов долго смотрел в серую стену, отражавшуюся вместо лица. Его мучил не только палец. Незнакомец заметил, что ключ от кладовой больно поворачивать, хотя не видел этого ни разу. Резаный негромко приказал самому себе молчать и никому не рассказывать. Третий кран рядом продолжал капать, не подчиняясь никаким запретам.
На девятые сутки Ковалёва вновь отвели к Гурьеву. На столе лежал белый конверт без адреса и марки. Капитан подвинул его двумя пальцами и заверил, что не заглядывал внутрь, хотя положение рук и напряжённый взгляд говорили обратное. Конверт даже не был заклеен. Андрей вынул три фотографии и разложил их в ряд, совместив края, как делал с рабочими документами.
На первом снимке девятилетний Гриша в синей куртке и с рюкзаком стоял у зелёных ворот школы № 47. Кадр сделали примерно с двадцати метров из машины — в углу виднелось боковое зеркало. Вторая фотография изображала то же место в другой день: снег на бордюре уже растаял, а короткие тени указывали на иное время. На третьей Марина в белой шапке держала сына за руку у выхода. Мальчик смотрел в сторону, туда, что осталось за границей кадра. Три дня наблюдения, разные часы, одна куртка.
Ковалёв рассматривал снимки не как отец, которому показали семью, а как человек, вынужденный оценивать угрозу. Разница в снеге и тенях доказывала систематическое наблюдение. Край зеркала указывал на машину, расстояние — на заранее выбранную точку. Фотограф находился достаточно далеко, чтобы Марина его не заметила, и достаточно близко, чтобы различить лицо ребёнка. Андрей не знал, собирались ли причинять им вред. Для давления это было не обязательно: Терентьеву хватало возможности показать, что маршрут семьи известен и повторяется.
Гурьев передал всего три слова: «Сиди и молчи». На вопрос, кто велел это сказать, повторил ту же безличную формулу — ему велели. У Ковалёва дрогнула одна мышца возле левого уха, и это было единственным заметным движением. Он сложил снимки обратно, убрал конверт во внутренний карман и спросил капитана, есть ли у того сын. Гурьев первым отвёл глаза и приказал уходить. После закрытия двери ещё несколько минут переставлял ручку из стакана на стол и обратно…
