Заключённый демонстративно выбросил его еду, не подозревая, что уже через минуту ситуация резко изменится

Четырнадцатого марта автозак уже двадцать минут стоял посреди плаца, но задние двери так и не открывались. В тесном отсеке, рассчитанном на пятерых, сидели восемь человек. Пахло мокрой шерстью, металлом и соляркой. Андрей Петрович Ковалёв устроился у решётки, выпрямив спину и положив ладони на колени. Через узкую щель между створками ему были видны бетонный забор, спираль заграждения, вышка и обрывок выцветшей надписи. Мокрый снег таял, не успевая коснуться асфальта.

Кто-то за его плечом негромко заметил, что долгая задержка перед высадкой не сулит ничего хорошего. Ковалёв не ответил. Он засёк промежуток между двумя оборотами прожектора — сорок одна секунда, — затем посчитал шаги конвоира от угла до угла. Получилось двадцать шесть в одну сторону и столько же обратно. Вода в желобе уходила влево, следовательно, весь плац имел небольшой уклон, и зимой лёд должен был скапливаться у левого крыла. Андрей отмечал такие вещи автоматически. За двенадцать лет службы привычка наблюдать стала частью его самого.

Двери распахнулись рывком. Осуждённых выводили по одному, заставляя повернуться лицом к машине и положить руки на кузов. Мокрый металл обжигал холодом и словно приклеивался к ладоням. За воротами исправительного учреждения № 7 начиналась другая жизнь — с белого силикатного кирпича, серо-зелёной краски до середины стен и лампы под железной сеткой. Воздух в приёмном отделении был пропитан хлоркой. Запах саднил горло и, казалось, уже никогда не собирался исчезать.

Обыск проводил прапорщик Николай Иванович Сазонов. Ему было пятьдесят два, двадцать семь из них он прослужил в системе. Тяжёлые веки придавали его лицу усталое выражение, пальцы покрывали мелкие трещины. Чужие вещи он не швырял и унизительных замечаний не отпускал: работал быстро, молча, по порядку. Фамилия, имя, отчество, дата рождения, обвинение, срок, начало и предполагаемый конец наказания. Услышав, что Ковалёв получил девять лет строгого режима за умышленное убийство, Сазонов впервые поднял глаза.

Это была первая судимость Андрея. Прапорщик посмотрел на его осанку и задержался взглядом на старых плоских мозолях на костяшках — такие не появляются от лопаты или станка. В журнале возникла короткая пометка, после чего Сазонов подвинул тюк с застиранной бежевой робой. Одежду носили уже второй срок; на подкладке химическим карандашом оставалась чужая фамилия. Ковалёв не стал возражать. Свою одежду он сложил точным квадратом и положил на скамью так, словно готовил вещи к профессиональному осмотру. Сазонов заметил и это, но промолчал.

Карантин должен был длиться четырнадцать суток, однако на тринадцатый день Ковалёва вызвали в оперативную часть. Кабинет капитана Романа Сергеевича Гурьева располагался на втором этаже штаба. Жалюзи, дешёвый принтер, стакан с ручками, немного перекошенный официальный портрет — ничего личного, кроме слишком свободного обручального кольца на руке хозяина. Тридцатичетырёхлетний капитан носил новую форму с острыми стрелками и листал дело Андрея с видом человека, который давно знает каждую страницу.

Тринадцать дней карантина дали Ковалёву возможность увидеть распорядок ещё до знакомства с бараком. Время здесь определялось не часами, а звуками: открытием кормушки, ключом в замке, шагами проверки. Разговоры обрывались при появлении формы, а любое перемещение сопровождалось фамилией и записью. Андрей не пытался сразу спорить с устройством учреждения. Он запоминал, где устная команда превращается в документ и в каком месте бумага исчезает. Поэтому вызов на сутки раньше положенного срока он воспринял не как случайность, а как первый признак того, что его дело читают отдельно от остальных…