Разное

Беременность Насти стала причиной пересудов, но вскоре в деревне появились неожиданные гости

К обеду о черных машинах говорила уже вся деревня. Олеся бы удивилась, если бы было иначе. Для местных чужая машина сама по себе становилась событием, а две дорогие, с темными окнами и молчаливыми мужчинами возле них, — почти праздником для чужих языков.

Дарья Мироновна, судя по скорости слухов, наблюдала из окна с самого появления машин и успела обзвонить полулицы, пока они еще стояли у забора. Версии расползались одна нелепее другой. Одни говорили, что приезжал богатый отец ребенка и хотел увезти Олесю обратно в город, но она, дурная, отказалась. Другие уверяли, что это были люди из-за долгов. Третьи додумались до того, что никакого ребенка нет, а живот — часть какой-то городской аферы.

Олеся слушала эти обрывки у магазина, у колонки, за спиной, и уже почти не вздрагивала. За последние недели в ней появилось не равнодушие — она не стала равнодушной и не хотела. Появилась броня. Слова ударялись о поверхность и не проходили внутрь.

Отец в тот день остался обедать. Впервые с ее возвращения. Олеся сварила суп из того, что было, нарезала хлеб. Они ели молча, не потому что говорить было не о чем, а потому что сказанное во дворе еще продолжало звучать в них обоих.

Потом Петро Семенович сказал, глядя в тарелку:

— Мать машины видела.

Олеся подняла глаза.

— Откуда знаешь?

— Штора шевелилась. Я заметил.

— И что?

— Пока ничего. — Он помолчал. — Но смотрела.

Олеся не стала отвечать, что смотреть из окна и открыть дверь — разные вещи. Между шторой и порогом иногда лежит расстояние длиннее любой дороги. Она просто убрала тарелки.

У калитки отец остановился.

— Этот, напротив… Назар. Нормальный мужик?

— Нормальный.

— Я знаю, что помогает. Дрова, по хозяйству.

— Помогает.

Отец кивнул, постоял еще секунду.

— Хорошо, — сказал он.

В этом «хорошо» было больше, чем оценка. Скорее осторожное разрешение, а может, благодарность человеку, которому он сам пока не умел ее сказать.

Назар пришел вечером. Олеся его не звала. Он постучал, дождался, пока она откроет, и посмотрел внимательно — без суеты, но и без обычной ровности.

— Машины утром видел. Все в порядке?

— В порядке.

— Точно?

— Точно.

Он кивнул. Не расспрашивал, но и не ушел. Прошел на кухню, сел на привычный стул. Олеся поставила чайник.

— Приезжал отец того человека, — сказала она сама. Ей вдруг понадобилось произнести это кому-то, кто не перебьет. — Предлагал деньги, жилье в городе, помощь с учебой.

— Ты отказалась.

Он не спросил. Сказал.

— Почему ты так уверен?

— Потому что ты здесь.

Чайник закипел. Олеся разлила чай, села напротив.

— Он, кажется, не плохой человек. Говорил честно. Не давил. Не выгораживал сына.

— Но ты отказалась.

— Я не хочу быть должна. Не хочу, чтобы мой ребенок с самого начала был как будто оплачен. Будто за него внесли сумму, и теперь он кому-то принадлежит.

Назар слушал так, как умел только он: не кивая чрезмерно, не делая сочувственного лица, не вставляя пустых слов. Просто был внимателен.

— Может, я глупо поступаю, — сказала Олеся. — Любой сказал бы: бери, пока дают.

— Любой не на твоем месте.

— Да. Но иногда кажется, что я все усложняю.

— Может, и нет.

Они помолчали.

— Назар, тебе не надоело? — спросила она вдруг. — Приходить, помогать, терпеть разговоры. Деревня ведь и про тебя теперь говорит.

— Слышал.

— И?

Он поднял глаза.

— Мне неважно, что они говорят. Мне важно, что я вижу.

— И что ты видишь?