Беременность Насти стала причиной пересудов, но вскоре в деревне появились неожиданные гости

Олеся молчала. Каждое слово падало тяжело, но ни одно не было лишним.

— Я не приехал защищать его, — продолжил Малишевский. — Я приехал потому, что ребенок — мой внук. И я не собираюсь делать вид, будто его нет.

Он достал из внутреннего кармана плотный конверт.

— Здесь средства на первое время. Я готов оплачивать все, что понадобится вам и ребенку. Постоянно, полностью. Могу помочь с жильем в большом городе, с возвращением в учебное заведение, с нормальными условиями. Вы заслуживаете большего, чем этот дом и чужие разговоры.

Олеся посмотрела на конверт, потом снова на него.

— Я говорю это не для того, чтобы купить молчание, — добавил он тише. — Я слишком стар для таких сделок. Я говорю это потому, что виноват. Не так, как он. Но я его вырастил. Значит, часть ответственности моя.

Она взяла конверт. Подержала. Бумага казалась плотной, дорогой, чужой. Потом протянула обратно.

— Нет.

— Нет? — переспросил он без нажима.

— Спасибо, но нет.

— Вы понимаете, от чего отказываетесь?

— Понимаю.

— Олеся, я не прошу вас простить Дениса. Я не прошу встречаться с ним, говорить с ним, даже вспоминать его. Речь только о ребенке и о ваших возможностях.

— Я услышала. И все равно отвечаю: нет. Не из гордости, не назло. Просто если я возьму это сейчас, я стану вам должна. А я не хочу быть должна ни вам, ни вашему сыну.

Малишевский смотрел на нее долго.

— Вы очень молодая.

— А мне хватает, — сказала Олеся.

В этот момент за ее спиной скрипнула калитка. Она повернулась. Во двор входил отец. Петро Семенович, который должен был уехать на весь день, стоял в рабочей телогрейке и смотрел на машины, на мужчин у забора, на человека в дорогом пальто. Лицо у него было спокойным — тем особым спокойствием, за которым деревенские люди прячут и ярость, и страх, и готовность стоять до конца.

Он подошел и встал рядом с Олесей.

— Кто такой? — спросил он не у дочери, а у незнакомца.

— Роман Андреевич Малишевский. Вы отец Олеси?

— Отец.

— Я хотел предложить вашей дочери помощь. Финансовую и практическую.

Петро Семенович перевел взгляд на конверт, на машины за забором, на людей, похожих на охрану. Потом посмотрел на Олесю. Она едва заметно покачала головой. Он понял.

— Значит, так, — сказал он негромко. — Ты знаешь, что твой сын сделал с моей дочерью?

— Знаю.

— И приехал с деньгами.

— Я приехал помочь.

Отец повторил это слово почти без выражения:

— Помочь. Ты думаешь, помощь — это конверт? Бумажки привез, положил на стол, и душа чистая? Твой сын ей жизнь переломал. Из-за него она вернулась сюда с животом. Из-за него родная мать дверь не открыла. Из-за него она живет в чужом доме одна и молчит, потому что ей еще и оправдываться перед такими, как вы. А ты стоишь с конвертом.

Малишевский не отвел глаз.

— Я понимаю вашу злость.

— Нет, — сказал Петро Семенович просто. — Не понимаешь. Понимал бы — не начал бы с денег. Забирай свой конверт и езжай. Делай со своими средствами что угодно. Нам они сейчас не нужны.

Во дворе повисла тишина. Мужчины у второй машины переглянулись. Водитель опустил взгляд.

Роман Андреевич убрал конверт в карман и застегнул пальто.

— Если вы передумаете, вы сможете меня найти, — сказал он Олесе.

— Она не передумает, — ответил отец.

Малишевский больше ничего не сказал. Повернулся, вышел за калитку, сел в машину. Через минуту обе машины уехали за поворот, и улица снова стала прежней — пустой, тихой, будто ничего на ней не происходило.

Олеся и отец стояли во дворе. Он смотрел на закрытую калитку.

— Ты ведь не поехал в район, — сказала она.

— Передумал.

— Почему?

— Чувство было.

Она не стала уточнять. Просто взяла его руку — шершавую, тяжелую, пахнущую металлом и дровами, — и сжала. Отец не отнял ладонь. В эту минуту этого было достаточно…