Беременность Насти стала причиной пересудов, но вскоре в деревне появились неожиданные гости

Марьяне она ничего не сказала. Никому не сказала. Страх был, конечно, но не только он удерживал ее. Олеся боялась произнести случившееся вслух, потому что тогда оно получило бы форму, стало бы частью ее биографии, вошло бы в нее как чужая печать. А ей отчаянно хотелось верить, что можно жить дальше так, будто эта ночь не имеет права на ее будущее.

Два месяца она существовала почти механически. Поднималась утром, шла на занятия, сдавала задания, писала конспекты, отвечала у доски. Вечерами бралась за чужие рефераты: объявления нашла в библиотеке на доске, где студенты оставляли просьбы о помощи с работами. Платили скромно, но регулярно, а вместе со стипендией этого хватало, чтобы не считать каждую корку хлеба и иногда покупать подержанные книги.

Месячные шли странно, с задержками, но появлялись, и Олеся цеплялась за это как за доказательство. Она убедила себя: беременности быть не может. Не должно быть. Не с ней. Не после того, о чем она отказалась думать.

На десятой неделе она задержалась утром перед зеркалом и вдруг заметила, что живот изменился. Не сильно. Просто стал не тем — будто тело тихо выдало тайну, которую сознание еще держало запертой. Олеся долго смотрела на отражение. Потом оделась, вышла на соседнюю улицу, купила тест в аптеке и вернулась в общежитие. Две полоски появились сразу, безжалостно четкие. Она пошла в другую аптеку, купила второй. Результат повторился.

Она села на лавку во дворе и просидела там почти час. Не плакала. Слезы почему-то не приходили. Внутри было пусто, но не спокойно — как в доме после пожара, когда стены стоят, а жить уже нельзя. Потом Олеся поднялась и пошла в студенческую поликлинику. Врач подтвердила срок, сказала, что все развивается нормально, и спросила:

— Будете сохранять?

— Да, — ответила Олеся.

Она сама не знала, откуда взялось это «да». Просто слово «нет» не смогло выйти. Оно застряло где-то в горле и растворилось.

Врач что-то записывала в карте, задавала обычные вопросы, объясняла сроки, обследования, ограничения, но Олеся слышала не все. Слово «ребенок» еще не имело лица, веса, имени. Оно было как светлая точка в темной комнате, от которой одновременно хотелось отвернуться и к которой невозможно было не смотреть. Выйдя из кабинета, она долго мыла руки в туалете поликлиники, хотя руки были чистыми. Вода шумела, зеркало мутнело от чужого дыхания, и только две полоски, спрятанные в кармане, казались настоящими…