Беременность Насти стала причиной пересудов, но вскоре в деревне появились неожиданные гости

Домой она не писала. Отцу раз в две недели отправляла короткие сообщения: «Все нормально. Учусь». Он отвечал так же скупо: «Хорошо. Держись». Мать молчала. Олеся продолжала ходить на пары, сдала первую сессию с хорошими оценками, а преподаватель по теории литературы в ведомости рядом с ее фамилией написал: «перспективная». Она сложила эту ведомость вчетверо и убрала в тетрадь, будто доказательство того, что в ней по-прежнему есть не только беда.

К восьмому месяцу скрывать живот уже было невозможно. Марьяна несколько раз пыталась начать разговор, смотрела на Олесю тревожно, но та каждый раз уходила от темы. Жалость казалась ей опасной: если принять ее, можно было рассыпаться. В начале девятого месяца она оформила академический отпуск, указав причину коротко — по состоянию здоровья. В деканате не задавали вопросов. Наверное, все и так видели.

Она собрала тот самый чемодан, с которым приехала. Только теперь тетрадей стало больше, и вещи едва помещались. Марьяна обняла ее на вокзале и сунула в карман сложенную купюру.

— Не надо, — сказала Олеся, пытаясь вернуть.

— Надо, — отрезала Марьяна. — Потом сочтемся.

Автобус в сторону деревни снова уходил рано. Олеся сидела у окна, но теперь поля казались не дорогой вперед, а дорогой назад. Она положила ладони на живот и впервые отчетливо подумала: она возвращается не одна…