Беременность Насти стала причиной пересудов, но вскоре в деревне появились неожиданные гости

Дом Ганны Лукьяновны стоял через два участка: деревянный, старый, с просевшим крыльцом и забором, давно просившим мужских рук. Но стены были толстые, окна закрывались плотно, печь держала тепло. У калитки отец протянул Олесе тяжелый железный ключ.

— Дров наколол, в сенях сложил, — сказал он, глядя куда-то в сторону. Потом добавил: — Я буду заходить.

И ушел обратно к своему дровяному ящику, словно разговор был закончен.

Внутри пахло не затхлостью, а пустотой — особым нежилым запахом, который появляется, когда дом долго слушает только сам себя. Олеся прошла через сени, кухню с печкой, большую комнату с кроватью и старым комодом, маленькую боковушку, где стояла швейная машинка и лежали стопками журналы. Все было чисто: Ганна Лукьяновна уехала аккуратно, как будто собиралась вернуться завтра.

В буфете нашлись крупы, чай, сахар, несколько банок солений. В холодильнике — яйца, масло, кусок сала. Олеся поставила чемодан у кровати, села на край, и пружины жалобно отозвались под ней. Она положила ладони на живот. Ребенок шевельнулся — медленно, уверенно, будто напоминал, что и у него есть мнение о переездах, холоде и чужих домах.

— Ну вот, — сказала Олеся в пустую комнату. — Добрались.

Она разложила вещи не сразу. Долго сидела на кровати, прислушиваясь к дому: где-то щелкала остывающая печная заслонка, в сенях шуршала мышь или просто ветер терся о щели, за окном редкая машина проехала по улице и стихла. Все вокруг было чужим, но не враждебным. Этот дом не задавал вопросов. Не смотрел в окно из-за шторы, не требовал объяснений. Он просто стоял, старый и терпеливый, и на эту первую ночь Олесе хватило именно такого молчания…