Беременность Насти стала причиной пересудов, но вскоре в деревне появились неожиданные гости

На следующее утро стало ясно: деревня знает все. Она вышла к колонке за водой пораньше, надеясь никого не встретить, но у колонки уже стояла Дарья Мироновна — плотная женщина лет шестидесяти с лицом человека, который постоянно несет в себе новость и страдает, если не может немедленно ее передать.

Она не поздоровалась. Сначала посмотрела на живот, затем на лицо Олеси, потом снова на живот.

— Значит, у Ганны поселилась, — сказала она.

— Да.

— Надолго?

— Не знаю.

— Понятно, — протянула Дарья Мироновна таким тоном, будто Олеся рассказала ей куда больше, чем сказала.

Она набрала воды, подняла ведро и, уже у своей калитки, бросила через плечо:

— Мать-то в курсе?

— До свидания, — ответила Олеся.

Дарья Мироновна хмыкнула и скрылась во дворе.

Через несколько дней у Олеси появился осторожный распорядок. За водой — на рассвете, пока улица еще пустая. В магазин — через день, лучше после обеда, когда самые разговорчивые сидят дома. Деревня была маленькой, и чужая беда здесь не оставалась чужой: она мгновенно становилась общей темой, обрастала подробностями, которых не было, и переходила из двора во двор, как дым от сырых дров.

Олеся слышала отрывки у магазина, у колонки, за заборами. Одни уверяли, что она связалась с женатым. Другие говорили — с каким-то студентом, который бросил. Третьи знали наверняка: сама виновата, нечего было рваться в город. Она никого не поправляла. Не объясняла. Не рассказывала ни Дарье Мироновне, ни матери, по-прежнему запертой за своей дверью, ни отцу, который приходил через день, приносил хлеб, картошку, молоко, иногда варенье, и ни разу не спросил, кто отец ребенка. За это молчание Олеся была ему благодарна больше, чем за все пакеты вместе.

По ночам она работала. Старый ноутбук, который она привезла из общежития, еще тянул, хотя долго думал над каждым открытым файлом и грелся так, что Олеся подкладывала под него книжку. Интернет приходилось раздавать с телефона, ловя устойчивый сигнал у окна. Она писала рефераты, курсовые, эссе для студентов, как делала в городе. Заказы брала осторожно, чтобы успевать и не сорваться. Деньги приходили небольшие, но приходили, и это уже было опорой. В этих переводах не было свободы, о которой она мечтала, но было чувство, что она не полностью зависит от чужой милости. Она завела отдельную тетрадь расходов, записывала каждую мелочь в столбик, аккуратно и строго, словно вела счет маленькому предприятию, которому нельзя разориться.

На десятый день после возвращения она впервые заметила Назара. Он жил через дорогу, в бывшем доме Савчуков, которые давно перебрались ближе к трассе. Олеся знала, что дом купил приезжий мастер, но не интересовалась кто. Утром мужчина стоял во дворе с топором и колол чурбаки. Высокий, широкоплечий, лет тридцати, может, чуть меньше. Двигался спокойно, без лишней силы, будто каждое движение давно выверено. Когда Олеся прошла мимо с пустым ведром, он поднял голову и коротко кивнул. Она кивнула в ответ и пошла дальше.

Вечером того же дня у ее порога лежала аккуратно связанная вязанка дров. Улица была пустая, калитка закрыта. Олеся постояла в сенях, глядя на дрова, и почему-то не решилась сразу занести их внутрь, будто вместе с ними придется принять не просто помощь, а чье-то участие…