Как моя попытка помочь местному «монстру» раскрыла главную тайну нашего села
В 1943 году в деревне Сухаречье Западной области от брюшного тифа за одну зиму умерли 17 детей. Они жили в сиротском приюте, переделанном из бывшего коровника, спали на соломе по трое на одном тюфяке. Ели они жидкую кашу из прогорклого проса и пили воду из колодца, в которую весной стекала талая жижа с кладбищенского холма.
Их хоронили без гробов, заворачивали в тряпьё и клали в неглубокие ямы на дальнем краю сельского погоста. Кресты над ними ставили из двух кривых палок, связанных бечевой. Имена некоторых из этих детей никто не помнил уже через месяц после похорон, потому что помнить было попросту некому.
Не осталось ни матерей, ни отцов, ни бабок, ни даже случайного соседа, который бы сказал в Пасху: «А вот тут Тонечка лежит, царствие ей небесное». Эти дети исчезли из мира дважды: сначала из жизни, потом из памяти. И если бы не одно странное существо на сельском кладбище, они бы исчезли навсегда.
Эту историю мне рассказала женщина, которой уже нет в живых. Она говорила тихо, спокойно, иногда замолкала надолго, будто прислушивалась к чему-то внутри себя. Она ничего не выдумывала, ничего не приукрашивала, она просто помнила.
И я расскажу её словами, как запомнил. Варвара Черногрива приехала в Сухаречье в сентябре 1954 года. Ей было двадцать два года.
Она только что окончила педагогическое училище в столице, получила красный диплом и распределение в сельскую школу, о которой прежде не слышала ни разу в жизни. Когда в деканате ей назвали место назначения, она переспросила два раза, потому что название деревни звучало как шутка. Сухаречье — река, которая высохла.
Но никто не шутил, и добиралась она двое суток. Сначала поездом до соседнего города, потом автобусом, который ходил три раза в неделю по грунтовой дороге, разбитой до состояния стиральной доски. Последние семь километров пришлось идти пешком, потому что водитель автобуса сказал, что дальше не поедет: дорогу развезло после дождей, а у него и так рессора лопнула.
Варвара закинула чемодан на плечо и пошла. Было прохладно, небо затянуло серой пеленой, пахло мокрой землей и прелой листвой. Осень в этих местах наступала рано и без предупреждения.
Деревня открылась за поворотом лесной дороги, и Варвара остановилась. Она ожидала увидеть что-то маленькое, но живое, с дымом из трубы, лаем собак. Вместо этого перед ней лежало два десятка домов, половина из которых стояла с заколоченными окнами.
Огороды заросли бурьяном, заборы покосились, на улице не было ни души. Только ворона сидела на столбе и смотрела на неё одним глазом, как будто оценивала, стоит ли каркать. Школа оказалась бревенчатым домом на четыре комнаты с печным отоплением и крыльцом, где доски прогнили так, что Варвара провалилась ногой при первом же шаге.
Внутри пахло сыростью и мышами, а парты стояли вкривь и вкось. На стене висел старый портрет известного деятеля с отслоившейся от влаги краской, а доска была расколота пополам и скреплена ржавой скобой. Встретил её школьный сторож, дед Парамон Жигулёв, маленький сухонький старик лет семидесяти с лишним, с белой бородёнкой и выцветшими голубыми глазами.
Он ковылял на деревянной ноге, правую потерял ещё в давней войне, и говорил так тихо, что приходилось наклоняться к нему, чтобы расслышать. Он провёл Варвару по школе, показал её комнату — каморку за классом, где стояла железная кровать, тумбочка и табурет. На тумбочке лежала свеча в жестяном подсвечнике и коробок спичек.
«Электричества нету, но привыкнете», — сказал Парамон, шаркая деревянной ногой по полу. «Тут вообще ко всему привыкаешь. Главное, на кладбище вечером не ходите».
Варвара усмехнулась, ведь она выросла в рабочем посёлке, в семье инженера и учительницы. Она не верила ни в бога, ни в чёрта, ни в привидения. Молодая идеалистка, атеистка, будущий педагог с передовыми методами преподавания — зачем бы ей ходить на кладбище?
