Бригада приехала отжать СОБСТВЕННОСТЬ у Старухи

Баба Валя взялась за ворот сама. Паром пошёл через реку медленно. Трос заскрипел. Она стояла у борта, сгорбившись по-стариковски, и смотрела, как приближается фигура на том берегу.

Мужчина лет сорока, в добротном тёмном пальто, без шапки, коротко стриженный, с лицом спокойным и располагающим. Он ждал у самой воды, заложив руки за спину, и разглядывал её паром, её сторожку, её реку так, как разглядывает хозяин имущества, которое вот-вот перейдёт к нему.

Паром ткнулся в берег. Мужчина ступил на настил уверенно, не покачнувшись, кивнул ей приветливо.

— Здравствуйте, хозяюшка. На тот берег меня. — Он достал бумажник. — Сколько с меня?

— Тыся, — сказала она. — Как со всех.

— С меня, думаю, побольше причитается.

Он положил на её ладонь несколько купюр, много больше тысячи, и не дал ей отсчитать сдачу. Накрыл её руку своей. Ладонь у него была тёплая, сухая, крепкая.

— За труды. Тяжело, поди, одной ворот крутить в ваши годы.

— Привычная.

Она убрала руку, деньги ссыпала в карман фартука, всё не пересчитывая. Отказаться значило показать, что она поняла. Она не отказалась.

Он не торопил её отчаливать, стоял на пароме, оглядывался.

— Хорошее место, — сказал он. — Тихо. Река, лес. Люди, говорят, тут живут спокойно.

— Спокойно живут.

Она навалилась на ворот, паром отвалил от берега.

— Меня Виктор Семёнович зовут. — Он смотрел, как она крутит, и не думал помочь. — Я тут неподалёку делами занимаюсь, так, по хозяйству порядок навожу, где раньше беспорядок был. Слыхали, может?

— Куда мне слыхать? Я тут, паром.

— Да, паром. Паром, — согласился он мягко. — А ведь через ваш паром, Валентина Петровна, много чего за годы прошло. Много кого. Вы ведь всё видите. Кто когда переправился, с чем, в какую сторону. Такая память дорогого стоит.

Она крутила ворот и не сбилась с ритма, хотя внутри у неё щёлкнуло холодное и знакомое. Он назвал её по имени-отчеству. Ни один пассажир за 30 лет не звал её иначе, как бабой Валей. Имя, отчество её знали в сельсовете, в паспорте, на бумаге. Он готовился к разговору, читал бумагу.

— Память у меня старая, — сказала она. — Дырявая. Что вчера было, и то не помню.

— Вот и хорошо. — Виктор Семёнович улыбнулся тепло, будто она сказала именно то, что он хотел услышать. — Дырявая память — это, Валентина Петровна, большое здоровье в наши дни. Кто много помнит, тот плохо спит.

— А вам бы отдохнуть уже. Сколько можно ворот крутить? Пора и на покой.

— Куда ж мне на покой? Кто вместо меня найдётся?

— Кто? — Он смотрел на приближающийся берег. — Мир не без добрых людей. Домик вам хороший, в райцентре, с отоплением, пенсию хорошую. Живите, отдыхайте, вспоминайте молодость. У вас, я слыхал, интересная была молодость.

Он повернул голову и посмотрел на неё прямо, впервые за весь разговор, прямо и внимательно, как смотрят на человека, а не на старуху у ворота.

— Не всякая женщина вашего возраста столько повидала.

Паром ткнулся в берег. Она бросила ворот, взялась за руль, придержала.

— Повидала, — сказала она, глядя в воду. — Схоронила всех, вот и повидала. Одна осталась.

— Одна, — повторил он и сошёл на мостки. Обернулся. — Одной-то, знаете, спокойнее, ни за кого не боишься. Вы подумайте про домик, Валентина Петровна. Я на днях ещё загляну. Хорошее дело спешки не любит.

Он поднялся по тропинке к машине, не оглядываясь. Баба Валя стояла у борта и смотрела ему в спину. Он не угрожал ни словом. И оттого, что он ни разу не пригрозил, а всё-таки положил перед ней и её память, и её молодость, и её одиночество, ясно было одно: этот человек пришёл не пугать. Пугают тех, кого хотят оставить в живых.

А когда машина уже тронулась и стала разворачиваться на том берегу, задняя дверца её на секунду приоткрылась, качнулась и захлопнулась опять. Дверцу приоткрыли изнутри. Будто кто-то на заднем сиденье привстал посмотреть на переправу и тут же спрятался, и баба Валя, у которой глаз был приучен ловить движение за версту, разглядела в проёме, прежде чем дверца закрылась, знакомую мокрую куртку и лицо…