Бригада приехала отжать СОБСТВЕННОСТЬ у Старухи

Троих приезжих высадили на переправу в 4:00 утра, в самый глухой октябрьский туман, когда реки не видно даже с мостков. Они пришли за старухой, за вздорной поромщицей, что 30 лет крутила ржавый ворот у воды и для всех была просто бабой Валей — глуховатой, ворчливой, никому не нужной. Бригада решила, что убрать её будет не тяжелее, чем спихнуть в течение старый мешок. Свидетель, который слишком долго живёт и слишком много помнит.

Одного они не знали: этой старухе шёл семьдесят второй год, и 50 из них она прожила под чужим именем. Что в сорок третьем девчонкой она уходила за линию фронта и возвращалась оттуда одна, что река с её мелями, тросом и туманом — её земля. И на этой земле она отсчитала их шаги ещё до того, как катер ткнулся носом в берег.

Троих, что сошли той ночью на мостки, в посёлке больше не видели, а парня, который привёл их к ней и назвался жертвой, нашли последним. Чтобы понять, почему приезжих ждали именно на этой переправе и кем на самом деле была ворчливая бабка у ржавого парома, нужно вернуться немного назад, в ту сырую осеннюю ночь.

Собака у Лисовских на том берегу залаяла раньше, чем баба Валя услышала шаги. Лай был короткий, злой и оборвался. Кто-то прошёл мимо двора быстро, у самой воды. Она отложила ложку, которой мешала заварку, и повернула ухо к двери. По сырым мосткам к сторожке бежал человек. Бежал тяжело, оскальзываясь на досках, дышал так, будто гнали его от самого шоссе.

Она не встала, развернула табурет к двери и положила руки на колени. Дверь дёрнули, потом застучали ладонью, плашмя, торопливо.

— Бабуль, бабуль, открой! Христом Богом прошу!

Голос молодой, сорванный. Баба Валя откинула крючок и приоткрыла дверь на ширину ладони. В щель ударило холодом и речной сыростью. На пороге стоял парень лет двадцати, без шапки, в мокрой куртке, с большой спортивной сумкой, притянутой к боку обеими руками. Волосы прилипли ко лбу, глаза бегали к реке и обратно.

— Пусти, — выдохнул он. — За мной идут, убьют.

Она смотрела на него молча, как смотрят на пассажира, что просит перевести паром среди ночи, когда трос уже закреплён и уходить никуда не собирается. За эти секунды она успела увидеть больше, чем он думал. Куртка мокрая только сверху, по плечам, понизу сухая. Человек, что и вправду бежал бы через прибрежные кусты и ивняк от погони, вымок бы до нитки. Дышал парень часто, но ровно, не так, как дышит тот, у кого от страха сводит горло.

И руки. Руки держали сумку крепко, бережно, не как хватаются за последнее спасение, а как несут чужое, за которое отвечать.

— Кто идёт? — сказала она. Не спросила, а сказала тускло, по-стариковски.

— Не знаю, люди, разберёшься тут ночью. Пусти, бабуль, потом всё объясню.

Она отступила и впустила его. Он сунулся внутрь, огляделся торопливо. Печка, лежанка, стол, лампочка на голом проводе — и он сразу шагнул в угол, подальше от окна. Сумку с плеча не снял.

— Свет туши, — попросил он.

— Свет у меня и так по ночам не горит.

Она щёлкнула выключателем, и сторожка утонула в темноте, оставив только красноватую полоску из-под печной дверцы.

— Сядь, не мельтеши.

Он сел на край лежанки, сумку поставил в ноги и придвинул к себе. Баба Валя прошла к окну, отодвинула край занавески в палец шириной и посмотрела на тот берег. Туман ещё не лёг, и на дороге, что спускалась к парому, стояла машина с погашенными фарами. Стояла давно: она бы услышала, как та подъезжала, а мотора не было. Значит, машину подкатили тихо, накатом, с выключенным двигателем. Так делают, когда не хотят, чтобы их встретили.

Тот, кто убегает от случайной погони, не выходит точно к переправе, где на том берегу его уже ждут. А эти двое, она и парень, оказались нужны в одном месте в один час. Слишком складно для той ночи, когда всё будто бы вышло само собой.

— Как звать? — спросила она, не оборачиваясь. — Саша. Александр. Я местный, из Прибрежного.

В Прибрежном она знала всех. Кравченко на том конце было двое: старик да старуха, и внуков к ним не приезжало уже лет пять. Она это помнила, но виду не подала…