Бригада приехала отжать СОБСТВЕННОСТЬ у Старухи

Это был список, короткий, от руки. Несколько фамилий, против каждой — дата и сумма. Половину фамилий она знала. Это были люди из посёлка, что за эти годы тихо, поодиночке съехали или пропали.

А в самом низу, отдельной строкой, без даты и суммы стояло два слова: «паромщица — решить». И почерк, которым это было выведено, совпадал с почерком в верхней части списка — той руки, что вела всю запись.

Парень в её подполе нёс не спасение от бригады. Он нёс её приговор и принёс его прямо к ней в дом.

Список она вернула на место ещё до света. Сложила ту же бумажку теми же складками, вправила за подкладку так, чтобы уголок торчал точно на прежнюю длину, и опустила сумку под Сашину голову с той стороны, с какой он её сам поставил.

Человек, что прячет чужую жизнь и свою смерть в одной сумке, помнит, как она лежала. Ошибись она на палец, и он бы понял, что старуха смотрела. Она не ошиблась. Этому её учили тогда, когда за неверно положенную вещь расплачивались не выговором.

Саша проснулся поздно, вылез серый, потянулся, зевнул напоказ. Сумку сразу подтянул к себе.

— Ну что, бабуль, тихо?

— Тихо. — Она поставила перед ним кружку. — Никого нет. Уехали твои, видать.

Он поверить хотел. Она видела. Кивнул, отпил, повёл плечами свободнее.

— Я же говорил, пересидеть только. К ночи уйду.

— К ночи и уйдёшь, — согласилась она.

Она уже решила, что к ночи он никуда не уйдёт. Но говорить об этом было рано.

Утро она провела так, как проводила всякое утро 30 лет у парома. Только руки её сегодня делали привычное, а глаза делали своё. Она прошлась по мосткам, будто проверяя доски после сырой ночи, и запомнила, какая скрипит, а какая молчит под ногой. Оглядела ворот, трос, тормозную собачку, что удерживала барабан.

Спустилась к воде, прошла берегом до заводи, где под водой на две сажени тянулась старая коряга, а дальше сразу начинался обрыв дна и холодное течение. Постояла у полыньи, что не замерзала даже в крепкий мороз. Там из-под берега били ключи, и лёд над ними всегда оставался обманным.

Всё это она знала и без того. Сегодня она пересчитывала это заново, как пересчитывают патроны перед выходом.

К полудню на её берег прибежал Тёмка, Оксанин внук 14 лет. В отцовой телогрейке не по росту. Прибегал он через день помогать крутить ворот. За это баба Валя давала ему то денег, то пирога, то просто позволяла посидеть в сторожке и послушать. Слушать он любил больше денег.

— Баб Валь, я пришёл! — крикнул он с мостков. — Крутить будем?

— Будем, Тёма, будем, — сказала она, и что-то в ней потеплело против воли.

Она вышла к нему, потрепала по загривку.

— Ты вот что, ты сегодня покрутишь — да домой. И завтра не ходи. И послезавтра.

— Почему это? — обиделся он. — Я хорошо кручу.

— Хорошо. Только у меня тут ремонт затевается. Тросы менять буду. Страшное дело. Зашибёт ещё. Дома посиди, бабке помоги.

Он надулся, но крутить стал. Паром тяжело отвалил от берега. Трос запел под нагрузкой. Баба Валя стояла рядом, придерживала руль и смотрела на мальчишку сбоку, на то, как он упирается, высунув язык, как гордится порученным делом, и думала о том, что этого она из-под удара выведет первым, чего бы ей это ни стоило.

Своих детей у неё не было. За долгую жизнь под чужим именем она никого к себе близко не подпускала, потому что близких берут первыми и ими же ломают. А этот мальчишка прирос к ней сам, без спросу, и теперь его надо было спасать, не выдав, от чего.

Переправив троих случайных пассажиров туда и обратно, к трём часам она отправила Тёмку домой. Он ушёл, оглядываясь, и она смотрела ему вслед, пока телогрейка не скрылась за поворотом на Прибрежное.

А через час на том берегу появилась машина. Та самая, чёрная, что ночевала в ложбине. Из неё вышел человек один и махнул рукой:

— Перевези.

Без гудка, без крика, просто поднял руку, как поднимают её и люди, привыкшие, что на их знак отвечают…