Девочки спасли незнакомца в лесу, не подозревая, что одна находка поможет раскрыть правду о нападении

Виталий смотрел на портсигар, на старуху, на Максима и лихорадочно прикидывал, сколько они знают, сколько успели рассказать, сколько еще можно спасти.

— Бред, — сказал он наконец, и в ровном голосе впервые пролегла едва заметная трещина. — Портсигар я месяц как потерял, обронил где-то, мало ли. А ты выжившую из ума старуху слушаешь да девчонок сопливых. Кто им поверит на суде? Никто.

— А что скажешь о своей руке? — тихо спросил Максим.

Виталий вздрогнул и, сам того не заметив, машинально сунул обожженную кисть в карман пальто. Это движение выдало его с головой, лучше любого признания.

— Девочка тебя по руке узнала, — продолжал Максим, делая еще шаг. — Дважды. У реки, из-за куста, когда ты надо мной курил. И вчера, когда ты за ней на машине гонялся, в машину заманить хотел. Такая рука одна на весь город, Виталий. Не спрячешь.

— Это ничего не доказывает, — процедил Виталий сквозь зубы, но теперь он уже отступал назад, спиной к раскрытому архивному шкафу, к рассыпанным бумагам, к канистре.

— Одно, может, и ничего, — сказал Максим, и в голосе его звенела уже не только ярость, но и горькая безмерная усталость. — А все вместе? Портсигар твой в траве у реки, рука твоя, которую видел свидетель, книга, где твой же заказ записан, доверенность, которую я сроду не подписывал, а по ней ты землю продаешь и семью из дома осенью гонишь. Погоня за ребенком. И бензин из этой канистры, которым ты сейчас хотел спалить все, что тебя выдает. Много ли надо, чтобы это в одну картину сложить? Николаю Андреевичу хватит.

С каждым словом Максим будто вбивал в него гвоздь, и Виталий это чувствовал. Он молчал, и молчание его было хуже, страшнее любого крика.

— Зачем? — спросил Максим совсем тихо, и в голосе его была теперь одна только боль, голая, без злобы. — Мы с тобой десять лет плечом к плечу. Я тебе верил как себе, больше, чем себе. Зачем ты меня — к дереву, на холод, насмерть?

Виталий вдруг зло, некрасиво, коротко рассмеялся, и смех этот эхом заметался под сводами пустого цеха.

— Зачем? — повторил он, и лицо его исказилось, слетела наконец гладкая маска. — Да затем, что ты всю жизнь все решаешь один, за всех. Тебе большие деньги в руки давали, настоящие, а ты: «Нет, не продается, память отцовская, промысел, святыня». А я, по-твоему, кто? Тень твоя? Я десять лет за твоей спиной. Десять лет принеси-подай. Землю продать — по три жизни каждому хватило бы. Я бы уехал, зажил бы наконец человеком, а не приложением к тебе. А ты из-за ржавых этих цехов, из-за мертвых мастеров, из-за старухиной черни все под откос пустил, одним словом. Вот я и решил, обойдусь. Один ты и мешал, один во всем свете.

— Обжегся ты не только рукой, Виталий, — сказала вдруг Лидия Степановна тихо, но так, что он осекся.

Он дернулся было к ней, к портсигару в ее поднятой руке.

Последняя улика, которую еще, казалось, можно вырвать и уничтожить. И в эту самую секунду в дальних дверях цеха, через которые вошел Максим, раздался спокойный, тяжелый, привыкший к повиновению голос:

— Стоять! Полиция! Руки видеть!

В дверном проеме, заслоняя остатки серого света, стоял Николай Андреевич, а за его широкими плечами — двое рослых людей в форме…👉Продолжение, нажмите на кнопку «Вперед» под рекламой👇👇👇