Мама сказала, что уже месяц сидит с ребёнком, хотя моя дочь в это время была рядом со мной

В тот вечер не было ничего, что могло бы предупредить меня о беде. Среда тянулась устало и буднично: на плите остывала чашка чая, в комнате пахло детским кремом и свежевыстиранным бельём, а десятимесячная Мила наконец уснула в своей кроватке, обняв мягкого зайца за одно ухо.

Я выключила свет в коридоре, прошла на кухню и села так, будто у меня разом вынули из спины металлический стержень. Впервые за весь день в квартире стало тихо. Не рабочие звонки, не плач, не стук стиральной машины, не чужие требования — только приглушённое дыхание ребёнка за стеной и редкое потрескивание батареи.

Телефон зазвонил неожиданно резко. На экране высветилось: «Мама».

Я сразу посмотрела на время. Почти одиннадцать. Галина Петровна не звонила так поздно без причины. Она могла написать утром, могла перезвонить днём, могла по старой привычке прислать голосовое с напоминанием купить творог для Милы, но ночной звонок от неё означал только одно: что-то случилось.

— Мам? — я подняла трубку, уже чувствуя, как внутри сжимается холодный ком. — Что у тебя?

На том конце сначала было слышно только дыхание. Сбивчивое, мокрое, будто человек долго плакал и всё ещё не мог остановиться. Потом мама произнесла моё имя так, что у меня похолодели пальцы.

— Оксана… ты когда ребёнка заберёшь?

Я не сразу поняла смысл фразы. Даже переспросила почти машинально:

— Какого ребёнка?

— Милу, — всхлипнула она. — Кого же ещё? Я сижу с ней уже месяц. Месяц, Оксаночка. Я больше не справляюсь. Почему ты не приезжаешь?

Я медленно поднялась со стула. Кухня вдруг стала чужой: слишком яркая лампа над столом, слишком громкий холодильник, слишком близко стены. За соседней дверью спала моя дочь. Я сама уложила её двадцать минут назад, сама поправила одеяло, сама стояла над кроваткой, пока она не перестала ворочаться.

— Мам, Мила дома, — сказала я осторожно. — Ты что-то перепутала. Она у меня. Я тебе её не оставляла.

— Не говори так, — голос мамы задрожал сильнее. — Не надо делать вид, будто я совсем ничего не понимаю. Ты привезла её ко мне и сказала, что на работе завал. Сказала, что это ненадолго. А потом исчезла.

В горле пересохло. Я пошла в детскую почти бегом, распахнула дверь и включила ночник. Мила лежала на боку, прижавшись щекой к простыне. Родная, тёплая, настоящая. Я коснулась её лба, потом плеча, словно мне нужно было убедиться не глазами, а руками.

— Мама, — прошептала я в трубку, — послушай меня. Моя дочь сейчас передо мной. Она спит в своей кроватке.

На линии повисла такая тишина, что я услышала, как в комнате зашуршало одеяло. Потом мама заговорила совсем иначе — тихо, с неподдельным ужасом.

— Тогда кто лежит у меня наверху…