Девушка пропала. Сюрприз, который ждал ее родных спустя 11 лет

Плачет ли ещё по мне или смирилась, что дочь мертва?

Я представляла, как она ходит на кладбище, на могилу с моим именем, кладёт цветы. А я жива, за тысячи километров, кормлю детей, стираю бельё, живу жизнью афганской женщины. Иногда по ночам, когда дети спали, а Ахмат был в очередном походе, я доставала свой тайный дневник.

Перечитывала записи пятилетней давности, узнавала себя с трудом. Та девчонка, которая писала про шампанское на Восьмое марта, про красоту гор, умерла. На её месте была другая: мать, жена полевого командира, женщина, которая забыла вкус свободы.

Но я всё ещё помнила свой адрес в столице: Центральная улица, дом 23, квартира 41. Я повторяла его как молитву, чтобы не забыть. Это было всё, что у меня осталось от прошлого.

В восемьдесят седьмом всё начало меняться. По радио передавали, что правительство объявило о выводе наших войск из Афганистана. Я услышала это и не поверила.

Замерла с кастрюлей в руках, слушала, потом повторили ещё раз. Наши войска постепенно выводятся, война заканчивается. Моё сердце сжалось.

Уходят, последняя надежда уходит. Если раньше был хоть призрачный шанс, что меня найдут, обменяют, спасут, то теперь его не было совсем. Меня забыли, я навсегда останусь здесь.

Ахмат был в ярости. Он кричал, что иностранцы — трусы, что бегут с поджатыми хвостами, что моджахеды победили великую державу. Он собирал своих людей, планировал атаки на отступающие колонны.

Уходить стал чаще, надолго: иногда на неделю, иногда на месяц. Возвращался злой, измотанный, весь в грязи и крови. Война становилась всё жёстче.

Не только против наших. Между самими группировками моджахедов начались разборки за территорию, за власть. Однажды вечером, когда Ахмата не было, ко мне подошёл мальчик из соседнего кишлака.

Лет четырнадцать, худой, с умными глазами. Он работал разносчиком на базаре, бегал между кишлаками с товарами и новостями. «Ты иностранка, да?» — спросил он, тихо оглядываясь.

Я насторожилась, кивнула. «Я могу передать письмо в город к твоим. Там есть люди, которые помогают пленным, только платить надо».

У меня перехватило дыхание. «Шанс, последний шанс. Я дам золото, браслеты, только передай письмо».

Той же ночью я написала записку на клочке бумаги карандашом, который украла у Юсуфа. Писала мелко, коротко. «Меня зовут Ирина Соколова, я в плену с восьмидесятого года.

Нахожусь в кишлаке Хайрабад, провинция Кундуз. Помогите, пожалуйста, помогите». Отдала мальчику вместе с золотыми браслетами, которые дал Ахмат на свадьбу.

Он спрятал всё под рубахой и убежал. Я ждала неделю, две, месяц. Каждый день прислушивалась к звукам снаружи, не приедут ли за мной.

Каждую ночь молилась Богу, в которого не верила. Молилась, чтобы весть дошла. Через два месяца привели мальчика — избитого, окровавленного.

Его поймали на дороге люди Ахмата. Нашли записку, золото, допросили, и он всё рассказал. Ахмат пришёл ко мне в ту ночь.

Лицо каменное, в руках моя записка. «Ты написала это?» Я не могла говорить, только кивнула.

Он ударил меня так, что я упала, потом начал бить ногами. Кричал, что я предательница, что хотела опозорить его, убежать, бросить детей. Я не защищалась.

Приняла удары, скрутилась на полу, закрыла голову руками. Думала, убьёт, и было почти всё равно. Но он остановился, тяжело дышал, стоял надо мной.

«Ты останешься жива ради детей. Но попробуй ещё раз — убью на глазах у них. Чтобы помнили, что бывает с изменниками».

Он вышел, а я лежала на полу, плакала, и кровь текла у меня изо рта. Юсуф прибежал — маленький, испуганный, тянул меня за руку. «Мама, мама, вставай».

Я обняла его, прижала к себе. Фатима спала в люльке, не просыпалась. Мой мальчик гладил меня по голове, вытирал слёзы: «Не плачь, мама, я защищу тебя».

Ему было пять лет. На следующий день привели мальчика-посыльного, при всём кишлаке. Ахмат объявил его преступником, предателем, и казнил.

Отрубил голову саблей, как было принято. Я стояла в толпе женщин, держала Юсуфа за руку. Смотрела, как умирает ребёнок, который пытался мне помочь, и не могла отвернуться.

Это была моя вина. С того дня я больше не пыталась бежать или просить о помощи. Я поняла, что путь только один: выжить, дождаться.

Может быть, когда-нибудь война закончится, границы откроются, и я смогу уйти с детьми. Но сейчас нужно только терпеть. Наши войска выводились всё активнее.

В феврале восемьдесят девятого года последние части ушли. Я слышала по радио, как командующий сказал: «Всё, мы выполнили свой воинский долг». Я сидела на полу в своей комнате и рыдала.

Они ушли, все ушли. Я осталась одна. Но хуже было то, что началось после.

Наших не стало, а моджахеды начали воевать между собой. За власть, за территорию, за право называться победителями. Кишлак превратился в военный лагерь.

Ахмат теперь почти не появлялся дома, воевал с другими командирами. Приходил на день-два, требовал еды, чистой одежды, ложился спать. А потом снова уходил.

В девяностом году родилась третья дочь — Зайнаб. Я рожала её одна, без помощи, так как Бибигуль умерла годом раньше. Остальные жёны отказались помогать мне после истории с письмом.

Справилась сама: перерезала пуповину, обмыла ребёнка, приложила к груди. Трое детей: Юсуфу уже семь, Фатиме — четыре, Зайнаб только родилась. Все они были афганцами, говорили на пушту и дари, молились Аллаху и не знали другой жизни.

Я иногда рассказывала Юсуфу про снег. Он не понимал: «Что такое снег, мама?» — «Это когда с неба падает белая вода, холодная, мягкая».

«Она покрывает землю, и всё становится белым, чистым». Он смеялся: «Не бывает такого, вода — это дождь, она мокрая, не белая». Я не настаивала.

Для него мой родной город был сказкой, выдумкой. Его мир — это горы, кишлак, война. А потом всё рухнуло в одночасье.

Осень девяностого года. Ахмат воевал с группировкой Хекматияра за контроль над дорогой в Кундуз. Война между моджахедами стала кровавой, беспощадной.

Больше не было единого врага. Теперь враг — это брат-афганец, который хочет власти. Я жила в постоянном страхе.

Каждый день приходили вести о погибших, взрывы раздавались всё ближе. Женщины собирали вещи, готовились бежать, если бой дойдёт до кишлака. Ахмата принесли на носилках в начале ноября.

Пуля в живот, кровь не останавливалась. Я бросилась к нему, пыталась помочь, но понимала: рана смертельная. Здесь без врача, без операции он не выживет…