Девушка уснула в поезде после очередного отказа в работе, а выпавшая из рук тетрадь неожиданно заинтересовала попутчика

К третьему часу ночи вторых суток дед все-таки не выдержал.

— Наташ.

— М?

— Ты когда последний раз ложилась?

— Не помню.

— Ложись.

— Дед, я на полдороге. Если сейчас лягу, все расползется.

Он посмотрел на нее, покачал головой и ушел. Через десять минут вернулся в теплой безрукавке, с ключами.

— Пошли.

— Куда?

— Вниз.

— Куда вниз?

— В пекарню.

Наталья подняла голову.

Дед не спускался в пекарню несколько лет. С того дня, как повесил замок на витрину. Она молча встала, натянула кофту и пошла за ним.

Он открыл замок — тот заедал, дед крутил ключ туда-сюда, ругался под нос. Внутри пахло тем самым запахом закрытых помещений, сухой пылью, старой бумагой, но под всем этим, глубже, едва различимо, — мукой. Дед включил свет.

Загорелись две лампы из четырех. На металлических стеллажах стояли перевернутые противни, аккуратно сложенные, ни одного лишнего движения — так все оставил отец. У дальней стены — небольшая дровяная пекарская печь, та самая, на которой отец работал последние годы после того, как продал подовую.

Не подовая, конечно, но живая.

— Тесто месить умеешь на большой замес? — спросил дед, не глядя на нее.

— Умею.

— Тогда работай здесь. Наверху ты уже все в голове перекрутила, теперь руками надо. Мука вон, в бочке, свежая, мне ее в среду завезли. Печь я растоплю.

Он говорил коротко, как будто это была обычная ночная смена, каких у них с отцом было сотни. Наталья повесила кофту на крюк, вымыла руки до локтя холодной водой в глубокой раковине, повязала передник.

Впервые за несколько лет пекарня наполнялась звуками: гудением вытяжки, стуком заслонки, шорохом бумажных мешков. Дед медлил у печи не потому, что не помнил, а потому, что не хотел торопиться.

Открыл заслонку, посмотрел внутрь, закрыл. Постучал костяшкой по боковой стенке. Прислушался, как отдается звук.

Потом достал из-за печи жестяную коробку с сухой березовой щепой, заложил щепу в топку, чиркнул спичкой. Огонь взялся не сразу: печь долго стояла холодной, металл выстыл до самого нутра.

— Она обиделась, — сказал дед в открытую топку. — Несколько лет без работы — любой обидится…