Девушку считали странной из-за одного решения, но спустя годы именно оно изменило всю её жизнь

С того вечера прежний покой из дома Гончаруков ушел. Мать то плакала, то сердито говорила, что пониманием детей не прокормишь, что красивыми резными безделушками печь не натопишь, что Марина сама толкает себя в нужду. Отец старался держаться ровнее, но его сдержанность была тяжелее крика. Он уходил к амбару, долго переставлял там мешки, проверял замки, а Марина видела: руки у него заняты работой, но мысли все равно у нее.

Любой обычный разговор теперь мог сорваться в ссору. Спросит мать, снято ли белье с веревки, и через минуту уже говорит о позоре. Отец попросит подать нож, а сам смотрит так, будто хочет спросить о Павле, но не решается при жене. Вера, приехавшая мирить, тоже не принесла покоя. Дом наполнился невысказанным, и Марина ходила по нему осторожно, как по тонкому льду.

Из соседнего села позвали Веру. Та приехала с маленьким сыном на руках и говорила не строго, а устало, как женщина, уже знающая цену теплу, хлебу и спокойному углу.

— Маринушка, ты ведь не на песню идешь, а на всю жизнь. У меня муж работящий, дом крепкий, и то бывает тяжело. Ты не думай, что я тебя пугаю из злости. Я знаю, как быстро у женщины спина начинает болеть от воды, как дети плачут ночью, как обида копится, если в доме пусто. А ты сама выбираешь бедность, пересуды, вечную обиду на людей.

— Я не за бедность иду, — отвечала Марина, сжимая пальцы. — Я иду за человека, с которым у меня душа не мерзнет.

— Душа тоже просит хлеба, — вздыхала Вера. — Сразу это не понимаешь, потом поймешь.

Марина ночами плакала в подушку. Ей было больно видеть материнские глаза, больно слышать, как любимого человека называют обузой, больно замечать, что отец будто стареет от каждого разговора. Иногда она вставала, подходила к окну и долго смотрела в темный двор, где скрипела от ветра калитка. Ей хотелось снова стать маленькой, чтобы отец одним словом мог защитить ее от всего. Но детство уже кончилось, а вместе с ним кончилось право отдавать свою судьбу в чужие руки. Отказаться от Павла значило предать не только его. Это значило заглушить в себе ту ясность, которая редко приходит к человеку и уже не уходит, даже если вокруг все называют ее безумием.

Село тем временем гудело. У колодца рассуждали, что Марину приворожили, что у нее девичья блажь, что первая зима в бедной избе быстро вылечит от любви. Денис ходил мрачный и однажды подстерег Павла на тропинке от реки.

— Ну что, мастер? — сказал он, перегораживая дорогу. — Думаешь, долго она возле тебя продержится? Пожалеет тебя немного, а потом очнется. Ты опять останешься со своими деревяшками.

Павел ничего не ответил. Он привык к таким словам, но теперь каждое било не по нему одному. Внутри поднимался страх: вдруг Денис прав, вдруг он действительно тянет Марину в жизнь, которой она не заслужила. После той встречи Павел долго сидел в пристройке перед незажженной лампой, слушал, как ветер царапает окно, и впервые почти ненавидел свою любовь за то, что она делает Марину уязвимой. Несколько раз он шел на свидание с намерением закончить все. У мельницы, где сухая трава шуршала от ветра, Павел наконец сказал ей:

— Тебе нельзя из-за меня ломать судьбу. Иди за того, кого родители выберут. У них дом, уважение, будущее. А я что дам? Нужду да чужие языки.

Марина смотрела на него долго, не отводя глаз.

— Не смей решать за меня из жалости ко мне. Я знаю, что такое полный амбар. Но если рядом чужой человек, в нем холоднее, чем в пустой избе. С тобой мне спокойно, Павле. Не богато, не удобно для людей, не легко — спокойно. И если ты вздумаешь меня бросать, я сама пойду за тобой, пусть смеются…