Девушку считали странной из-за одного решения, но спустя годы именно оно изменило всю её жизнь

Оксана Лукинична пришла будто бы за дрожжами, но Анна Федоровна сразу поняла: соседку привело не тесто. Та долго стояла у стола, перебирала концами платка, ждала, пока хозяйка сама спросит. Не дождавшись, вздохнула с притворной тяжестью.

— Анна Федоровна, вы бы дочерью своей поинтересовались.

Мать Марины подняла глаза от посуды.

— Что еще случилось?

— Видят ее со Павлом Ковалюком. Не раз уже. У мельницы, у речки, возле его пристройки. Я бы молчала, да вся деревня судачит. Нехорошо, когда мать последней узнает.

Полотенце выпало из рук Анны Федоровны.

— Не говорите неправды. Марина не такая. У нее женихи достойные есть.

— Спросите у нее самой, — поджала губы соседка. — Мне-то что. Я из жалости сказала.

Вечером Марина едва переступила порог, как почувствовала: в избе ее ждет не обычная усталость дня, а буря. Мать сидела за столом прямая, белая лицом. На лавке лежало скомканное полотенце, у печи потрескивали угли, но привычного домашнего тепла не было. Отец еще был во дворе, и оттого тишина казалась особенно опасной.

— Садись, — сказала Анна Федоровна.

Марина послушалась. Руки сами сложились на коленях.

— Это правда, что ты ходишь к Павлу Ковалюку?

Вопрос ударил прямо, без обходов. Марина поняла, что ложь ничего не спасет. Да и прятать самое дорогое ей вдруг стало стыдно.

— Правда, — ответила она тихо.

Мать вскрикнула так, словно в доме объявили несчастье. На крик вошел Тимофей Ефимович, с холодом на плечах и тревогой во взгляде. Когда Анна Федоровна, сбиваясь, рассказала ему, в чем дело, он долго смотрел на дочь, будто видел перед собой не Марину, а чужую девушку.

— Ты понимаешь, что говоришь? — наконец спросил он. — Кто он тебе? Парень, может, и не злой, спорить не стану. Но чем жить будете? У него ни крепкого двора, ни здоровья, ни надежной работы. Что ты там нашла?

Марина подняла глаза. Слезы уже стояли в них, но голос не дрогнул.

— Он добрый. Умный. У него руки золотые. И рядом с ним я не чувствую себя чужой самой себе.

Анна Федоровна всплеснула руками. Для нее эти слова звучали не признанием, а бедой, от которой дочь нужно спасать немедленно…