После родов муж отказался от Марины и ребёнка, но неожиданный звонок вскоре изменил её положение
Телефон завибрировал в половине второго ночи. Оксана не спала. Она лежала на узкой больничной кровати и смотрела в потолок.
Белый, равнодушный, в мелких трещинах, которые она уже успела пересчитать трижды. Дочь спала в прозрачном боксе рядом, крошечная, сморщенная, с тёмным пушком на голове. Оксана ещё не привыкла к тому, что это существо реальное, что оно дышит, что оно её.
Телефон завибрировал снова. Она потянулась к тумбочке, не глядя.
Нашла рукой холодный экран. Подняла. Сообщение от Дмитрия.
Она открыла его машинально, так, как открывают сообщение в два часа ночи, не ожидая ничего плохого, потому что плохое в два часа ночи случается с другими людьми: «Что хочешь, делай с этим ребёнком, я его не хотел. Домой не возвращайся, замок сменён».
Оксана прочитала один раз, потом ещё раз. Не потому, что не поняла, она поняла сразу, с первого слова. Просто мозг несколько секунд отказывался принять, что это не сон, не бред от усталости, не ошибка адресата.
Нет, всё правильно: его номер, его имя, её муж. Она положила телефон на тумбочку экраном вниз. За окном была глубокая осень, и фонарь во дворе роддома мотался на ветру, то ярче, то темнее, то ярче.
Оксана смотрела на этот фонарь долго. Дочь во сне издала тихий звук — не плач, просто выдох, — и Оксана машинально посмотрела на неё. Та спала.
Ресницы длинные, как у куклы, кулачки сжаты. Оксана перевела взгляд обратно на фонарь. Она не заплакала.
Слёзы были где-то там, в глубине. Она их чувствовала, как чувствуют давление в ушах на большой высоте, но наружу они не шли. Может быть, потому, что она слишком устала за последние сутки.
Может быть, потому, что часть её, та самая часть, которую воспитал детский дом, уже давно умела слышать плохие новости и не ломаться сразу. Она взяла телефон снова, написала ответ: «Понятно».
Отправила. Положила телефон. Потом встала, подошла к боксу и долго смотрела на дочь.
Та дышала ровно. Грудная клетка поднималась и опускалась. Медленно, без усилий, как будто дышать было самым простым делом на свете.
«Ничего», — сказала Оксана тихо. «Разберёмся». Она не знала, кому именно это говорит.
Скорее всего, себе. Утром она позвонила Наталье. Наталья взяла трубку после первого гудка, хотя было 7 утра, хотя она работала вчера до 8 вечера, хотя никто в здравом уме не ждёт звонков в 7 утра с хорошими новостями.
«Слушаю», — сказала она сразу, без «Алло», без «Кто это?» Просто «Слушаю». «Мне нужна помощь», — сказала Оксана. Пауза, секунды три.
«Еду», — ответила Наталья и повесила трубку. Через 40 минут она стояла в дверях палаты, растрёпанная в старой куртке, с пакетом, из которого торчал термос и что-то завернутое в фольгу. Она посмотрела на Оксану, потом на дочь в боксе, потом снова на Оксану.
«Рассказывай», — сказала она. Оксана рассказала коротко, в трёх предложениях. Показала телефон.
Наталья прочитала сообщение. Её лицо не изменилось, только что-то в глазах стало жёстче, как бывает, когда человек принял решение и уже не будет его пересматривать. «Хорошо», — сказала она наконец.
«Что хорошего?» — спросила Оксана. «Хорошо, что ты мне позвонила». Наталья поставила пакет на тумбочку, достала термос, открутила крышку.
«Пей, там чай с сахаром, не спорь. И слушай, что мы сейчас делаем». Оксана взяла крышку-стакан.
Чай был горячий и слишком сладкий. Наталья всегда клала сахар с запасом, говорила, что это для энергии. Оксана не спорила.
«Когда выписывают?» — спросила Наталья. Она присела на край кровати. «Послезавтра, если всё нормально».
«Хорошо, поедешь ко мне. У меня есть раскладушка, поставим в гостиной. Для ребёнка всё найдём. Раиса с третьего этажа отдавала кроватку, я возьму». «Наталья, я не могу к тебе переехать». «Почему?» Оксана открыла рот и закрыла его.
«Потому что нельзя, это не аргумент. Потому что неудобно, тоже». «Потому что у меня есть другое место».
«Нет, нет теперь другого места. Квартира Дмитрия, его квартира. Он там сменил замок».
«Это временно, — сказала Наталья, — пока не решим, что дальше. Всё, едем ко мне, не обсуждается». Она говорила так, коротко, без пафоса, и в этом не было ни жалости, ни одолжения…
