Дезертир стал НАДЕЖДОЙ на выживание ЦЕЛОЙ ДЕРЕВНИ

Летом 1946 года первые три женщины сообщили, что ждут детей. Деревня, до этого жившая в напряженном молчании, будто разом выдохнула. Резали последнюю свинью, доставали спрятанную выпивку, плакали, обнимались, смеялись не от веселья, а от невозможности удержать радость. Теперь надежда стала зримой: тяжелела под женскими сарафанами, шевелилась внутри тех, кто еще недавно считал свою жизнь законченной.

Но радость быстро дала трещины. Те, кто не беременел, смотрели на счастливых с завистью, от которой становилось стыдно и все равно невозможно было избавиться. Шептались, что Ганна Мироновна дает любимицам лучшие дни, что одних ставит в график чаще, а других держит в ожидании. У колодца однажды две женщины сцепились так, что их разнимали всем двором: рвали друг другу волосы, кричали, вспоминали погибших мужей и еще не рожденных детей.

Ганна Мироновна карала ссоры без жалости. Виновную могли лишить очереди на месяц, и это действовало сильнее любого штрафа. Постепенно в деревне сложилась новая лестница. Беременные и уже родившие получали особое положение. Их слушали внимательнее, им уступали молоко, помогали с огородом, берегли от тяжелой работы. Те, кому не везло, опускались все ниже — не по официальному решению, а по молчаливому деревенскому закону. Были и темные слухи: будто Мотря Ефимовна подмешала сопернице в еду толченое стекло, надеясь сорвать ее беременность. Доказать ничего не смогли, но после этого с Мотрей почти перестали разговаривать.

К концу первого года деревня внешне оставалась прежней: избы, огороды, поля общего хозяйства, коровник, скрипучие ворота. Но изнутри она стала иной. Женщины пахали, сеяли, собирали урожай, чинили крыши, судили, мирили, наказывали, управляли всем. Андрея почти не привлекали к тяжелой работе. Его берегли, как берегут единственный оставшийся инструмент, без которого не выполнить главное дело. Иногда он помогал поднять бревно, починить тяжелую дверь, свалить сухое дерево, но чаще его сила требовалась ночью, за закрытыми ставнями, в тайне от внешнего мира.

Тайну держали крепче любого замка. Детям, которым предстояло родиться, заранее готовили ложь: их отцы погибли на войне, Андрей Михайлович — дальний дядька, добрый помощник, человек без семьи. Одна неправда цеплялась за другую, сплетая вокруг деревни кокон, внутри которого можно было жить, пока никто не задавал лишних вопросов.

В 1947 году появились первые младенцы. Роды принимали сами. Повитуха Соломия Назаровна, почти семидесятилетняя, работала без отдыха, ворчала, что за всю жизнь не видела такого года, когда детей принимали бы один за другим. С марта по декабрь родилось девять: пять мальчиков и четыре девочки. Каждое рождение встречали как чудо, но на мальчиков смотрели особенно. В них видели будущие руки — тех, кто когда-нибудь возьмет плуг, топор, вожжи, кто удержит деревню на земле.

И все же вместе с радостью пришел новый страх. В каждом ребенке проступало лицо Андрея. Где-то — разрез глаз, где-то — переносица, у кого-то — одинаковая упрямая линия губ. Сходство было слишком явным, и от этого опасным. Что сказать чужому человеку, если он заметит? Ганна Мироновна придумала объяснение: мол, в роду покойной Параски были сильные черты, которые передаются через поколения. Звучало нелепо, но другой легенды не нашлось…